Рип
Шрифт:
Но я не мог двигаться. Этот костюм, который я был вынужден носить, был чертовски удушающим. Этот шелковый галстук, хоть и болтался, но все же еще ощущался как гребаный поводок, привязывающий меня к этой роли Братвы, которую я не мог принять.
Я попытался двигаться, но так и не смог заставить себя подняться с этого стула. Воспоминания о 362, истекающем кровью подо мной, сильнее пронзили мой мозг, крадя мое чертово дыхание.
Я зажмурил глаза, пот стекал по моим щекам. Я терял самообладание, я, бл*дь, его терял.
Шесть месяцев долбанной
Я резко вскочил на ноги, и Пахан бросил на меня взгляд.
— Лука?
Комната начала вращаться, чертовы стены приближались ко мне.
Мой отец вышел вперед.
— Сын? В чем дело?
Но я не мог ответить. Мне нужно было уйти, нужно было убраться из этой крошечной комнаты.
Подойдя к стальной двери, забаррикадировавшей нас, я использовал все свои силы, чтобы взломать ее, отодвинув верхний шарнир от рамы.
— Лука! Вернись!
Я слышал крик отца, исчезая в темном коридоре. Я проигнорировал его, когда повернулся, чтобы спуститься вниз по крутой лестнице, которая вела к толпе.
— Мистер Толстой? — крикнул один из быков, когда я пробежал мимо него. Головы поворачивались, пока я расталкивал подонков, пытаясь добраться до края клетки, чтобы, бл*дь, увидеть резню внутри. Все ублюдки отходили от меня, чувствуя, что я разорву их надвое, если они встанут у меня на пути.
Я направился в коридор, в знакомый коридор, по которому я ходил, когда был Рейзом, бойцом, с детства готовым убивать. Коридоры, в которых я жил, как боец подземелий, и в моей памяти оставалось только одно: месть Алику Дурову, моему другу детства, который вместе со своим отцом обрек меня на жизнь убийцы.
Не обращая внимания на тренеров и бойцов, заполняющих узкое пространство, я свернул в раздевалку, которую занимал раньше. Открыв дверь плечом, я захлопнул ее после, блокируя весь остальной мир.
В этой комнате было тихо, без шума, даже, бл*дь, в моей голове. Эта раздевалка заставляла меня чувствовать себя в безопасности.
Пройдя в центр комнаты, я сбросил кожаные туфли со своих ног, чувствуя холод бетонного покрытия. Откинув голову назад, я стоял в лунном свете, скользящем сквозь щель в стене, и сорвал галстук. Мои руки тряслись, пока я пытался расстегнуть пуговицы своей рубашки. Схватив дорогой материал, я сильно потянул, рубашка разорвалась пополам, клочками спадая на пол.
Моя обнаженная грудь вздымалась от тяжести дыхания. Я пытался успокоиться... подумать о своей жизни сейчас, вдали от всего дерьма ГУЛАГа, но это было бесполезно.
Подойдя к стене, я прижал ладони к холодному твердому камню и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Но эта комната пробудила во мне старые чувства. Я ощущал себя, как он — Рейз. Я чувствовал себя бойцом 818. Я чувствовал, что грузинский ГУЛАГ приносит смерть. Лука, чертов Толстой, был для меня незнакомцем. Князь нью-йоркской русской братвы был совершенно незнакомым человеком.
Те чувства, как убивать, как
Внезапно чья-то рука схватила меня за плечо. Ощущая знакомое нападение охранника ГУЛАГа, который на протяжении стольких лет использовал меня, избивал, возвращая меня к тому потерянному ребенку, которым я был раньше, я повернулся и схватил под руку шею подлеца, разбивая его спину о стену. Красная пелена затуманила мои глаза, я стиснул зубы и поднял его от пола.
Никто не причинит мне боль снова... никогда. Теперь я был сильнее, жестче. Я, безусловно, стал чертовски холодным убийцей.
Ногти сгребли мою кожу; хриплое дыхание наполнило мои уши. Но мои руки сжались крепче, знакомое ощущение забираемой жизни наполняло меня.
Хрипы сукиного сына в моих руках начали слабеть, и я крепче сжал его, почти ломая шею. Этот ублюдок умрет. Он не станет больше насиловать меня. Не будет толкать меня в клетку и заставлять убивать другого невинного ребенка. Я тоже был невинным ребенком. Этот ублюдок умрет. Эта мразь умрет медленно, мучительно, от моих рук. Они больше не притронутся ко мне. Они больше не засунут меня в этот чертов ад...
— Лука!
Слишком сконцентрированный на убийстве, на порыве, который возник с ощущением замедляющегося пульса на шее, я не слышал, как открылась дверь позади меня. Мой разум был чертовым слайд-шоу с изображениями, испорченными изображениями моих убийств; дети просят пощадить их жизнь, охранники направляют мне в лицо оружие, если я не прикончу этих детей. Боль, пытки, изнасилование, кровь, так много гребаной крови...
— Лука, остановись! — далекий, но знакомый голос прорвался сквозь мой бурный разум. Я покачал головой.
— Лука, опусти его.
Голос был успокаивающим. Я знал этот голос. Этот голос заставил мое сердце замедлиться. Это меня успокоило... кто... что?..
— Лука, любовь моя. Вернись ко мне. Я здесь. Вернись. Борись с воспоминаниями. Сразись с ними, просто вернись.
Ки... Киса... моя Киса?.. Мои глаза закрылись на успокаивающий голос, и в моей голове вспыхнули новые воспоминания... мальчик и девочка на пляже... целовались... занимались любовью... голубые глаза... карие глаза... одна душа... любовь потеряна... любовь найдена... свадьба... любовь... так много любви…
Киса.
Задыхаясь, я открыл глаза, свободная рука дрожала, и кожа была пропитана потом. Моя другая рука была высоко поднята, и когда я последовал по ней взглядом, увидел, что она сжимала шею в железных тисках… шею человека, который мне был знаком.
Озадаченный случившимся, я отступил назад, моя рука ослабила хватку на человеке, и он упал на пол, хрипя, задыхаясь, борясь за дыхание.
Я отступил назад, пока моя спина не ударилась о противоположную стену. Ноги двигались рядом со мной, но я не мог посмотреть вверх. Я замер на полу, мои колени уперлись в живот, а руки накрыли голову.