Риск

Фрэнсис Дик

Я потер глаза рукой. Я знал, что соглашаться нельзя. В высшей степени сомнительно, что у меня хватит сил пройти дистанцию хотя бы пешком, не говоря уж о том, чтобы управлять полутонным чистокровным скакуном в пылу состязания. Но если я откажусь, она сочтет это верхом неблагодарности после оживленной кампании за мое освобождение. И еще я подозревал: если Гобелен начнет скачку фаворитом с другим жокеем по выбору Бинни, он не выиграет. А кроме того, во мне пробудился, бросая вызов здравому смыслу, азарт наездника — знакомое коварное желание

ощутить атмосферу скачек. Разум подсказывал мне, что я упаду от слабости у первого же препятствия, но непреодолимый соблазн участвовать в еще одном престижном стипль-чезе сезона побуждал не верить голосу рассудка.

— Ну... — пробормотал я, все еще не приняв окончательного решения.

— О, вы согласны, — восторженно вскричала она. — О, Рональд, я так счастлива.

— Мне не следовало бы.

— Если вы не выиграете, — беззаботно сказала она, — я не буду винить вас, обещаю.

Я подумал, что сам буду винить себя, и заслуженно.

На следующее утро я пришел в контору в девять, и Тревор засуетился вокруг меня, что было явно лишним.

— Вам необходим отдых, Ро. Вы должны лежать в постели.

— Мне необходимы люди, жизнь, и я должен что-то делать.

Он сидел в кресле для клиентов в моем кабинете и выглядел встревоженным. Загар, приобретенный во время отпуска, шел ему, придавая еще больше внушительности. Серебристые волосы казались пышнее обычного, а солидное брюшко округлилось.

— Хорошо отдыхали? — спросил я.

— Что? О, да, великолепно. Великолепно. Пока не сломалась машина, конечно. И все то время, что мы наслаждались жизнью, вы... — он запнулся и тряхнул головой.

— Боюсь, — с мрачной иронией заметил я, — что я ужасно запустил дела.

— Ради Бога...

— Я попытаюсь наверстать упущенное, — пообещал я.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы особенно усердствовали дня дватри, по-видимому, он говорил абсолютно серьезно, глаза полны тревоги и беспокойства. — Не будет ничего хорошего для нас обоих, если вы сломаетесь.

Мои губы дрогнули. Вот это уже больше походило на истинного Тревора.

— Я сделан из пластилина, — заверил я и, невзирая на его протесты, остался, где был, и в очередной раз попытался привести в порядок рабочий график и увязать все концы сорванных встреч.

Мистер Уэллс накликал на свою голову еще худшие беды, заплатив чеком, который банк немедленно возвратил, так как денег на счете не имелось. И ему грозило судебное разбирательство.

— Но вы ведь знали, что банк не оплатит чек, — возмутился я, когда он позвонил пожаловаться на неприятности.

— Да... но я думал, вдруг заплатит.

Его наивность повергала в ужас: тот же самый тупой оптимизм, который и явился первопричиной всех его несчастий. Он закрывал глаза на реальность и жил в мире иллюзий. Я знавал людей подобного склада, и ничто на свете не могло заставить их измениться.

— Приходите в понедельник, во второй половине дня, — покорно сказал я.

— Вдруг кто-нибудь

снова вас похитит?

— Не похитит, — успокоил я. — Два тридцать, в понедельник.

Я просмотрел вместе с Дебби почту за неделю и выбрал самые неотложные письма. Они все оказались сложными и запутанными, и я приуныл.

— Ответим на них в понедельник утром, — сказал я.

Дебби принесла кофе и с самым добродетельным видом изрекла, что я нездоров и не могу работать.

— Вы получили из налоговой инспекции разрешение на отсрочку для Эксвудских конюшен и Коли Янга? — спросил я.

— Да. Бумаги пришли в среду.

— А что там с аудиторским актом Денби Креста?

— Мистер Кинг обещал заняться этим делом с утра.

Я с силой провел рукой по лицу. Бесполезно обманывать себя. Я чувствовал себя безнадежно слабым, сколько бы ни отрицал это. Согласившись скакать на Гобелене, я поступил как эгоистичный глупец. Следовало проявить благоразумие, срочно позвонить Мойре Лонгерман и отказаться. Но я не грешил благоразумием, когда дело доходило до скачек.

— Дебби, — попросил я, — будьте любезны, спуститесь в архив в подвале и принесите все старые досье на Конната Пависа, а также Глитберга и Онслоу.

— На кого?

Я написал имена на листочке. Она взглянула на них, кивнула и вышла.

Позвонил Хворостина Элрой. Он заговорил с очень сильным оксфордским акцентом, и речь его лилась стремительным и бессвязным потоком.

— Стоп, — перебил я. — Говори помедленнее. Я не разобрал ни слова.

— Я сказал — страшно огорчен, что тебя засадили в тот фургон.

— Ладно... спасибо.

— Мой старик не мог этого сделать, пойми, — в его голосе звенела тревога и скорее надежда найти доказательства своей правоты, чем убежденность.

— А ты как считаешь?

— Знаю, он угрожал... Послушай, да, он ругался тогда весь вечер, и я знаю, что у него есть фургон, и все такое... А сейчас машины нет на месте — ремонтирует где-то коробку передач или что-то в этом роде... Конечно, он тогда был вне себя от ярости и твердил, что тебя надо посадить под замок, но не думаю, что он способен сделать такое.

— Ты его спрашивал? — полюбопытствовал я.

— Ага. — Он замялся. — Понимаешь... мы чертовски крупно повздорили, он и я. — Он опять умолк. — Он всегда колотил нас, когда мы были детьми. Ремнем, ботинком, чем придется. — Молчание. — Я спросил его о тебе... Он дал мне по морде.

— М-м, — сказал я. — Что ты решил насчет тех денег?

— А, ведь из-за них-то мы и повздорили, понимаешь. Я подумал, что ты прав. Мне вовсе не хочется иметь неприятности с законом. Ну, папаша рассвирепел и заявил, будто я никогда не ценил всего того, что он делал для меня.

Он говорит, если я укажу эти деньги в декларации и заплачу налог, он сам попадет в беду, понимаешь. Похоже, он окончательно свихнулся и готов на что угодно.

Я немного поразмыслил.

— Какого цвета его фургон?