Ритуал
Шрифт:
Опустившись на кучу старого сена, он вытянул ноги.
— И как вы собираетесь ее убить? — Глаза мальчика метнулись к мушкету. — Люди говорят, что бестия неуязвима. В нее десятки раз попадали пули, а она снова и снова сбегала от загонщиков. У вас оружие особенное, мсье?
— Нет, нов отличие от остальных я хорошо стреляю, — возразил Пьер и тихонько рассмеялся. Выискав в заплечном мешке немного хлеба и окорок, он подержал замерзшее мясо над пламенем фонаря, отрезал и протянул кусок мальчишке.
Мясо
— Вы не пошли вместе с драгунами, мсье, — продолжал он, жуя. — Почему?
Пьер сдвинул треуголку на затылок.
— Они ничего не знают про охоту. Их ловушки добычи не принесут. Они, возможно, красиво выглядят на своих лошадях, но в наших зарослях лошади помеха. Да и пехотинцы не лучше.
Парнишка кивнул.
— Вот и мой папа так говорит. Они уже начали одеваться женщинами, чтобы такой уловкой подманить бестию, но это ничего не принесло.
На месте бестии я тоже не захотел бы задирать женщину со щетиной на лице, да еще воняющую шнапсом и пускающую ветры как барсук. — Он отрезал себе кусок окорока, Но самое худшее в том, что по Жеводану рыщут теперь чужие охотники, которые тут так же бессильны, как Дюамель и его люди. Бестия их избегает, возможно, вскоре нанесет удар в другой области, в Виварэ или в Маржериде. Нужно, чтобы она почувствовала себя в безопасности, лишь тогда она совершит ошибку.
Шатонеф уставился на охотника еще внимательнее, чем раньше.
— А вы с бестией уже сталкивались, мсье? Вы говорите так, словно… — Он замер, прислушиваясь. Ему показалось, и соломе на настиле что-то тихонько зашуршало. Вероятно, мыши искали скудное пропитание.
— Да, однажды мы едва не убили ее, но ей удалось сбежать до того, как мы смогли выстрелить. В подлеске она почти невидима из-за окраски шкуры.
Пьер откинулся к стене, распустил воротник и расстегнул пальто. В ледяном хлеву от его разгоряченного тела поднимался пар.
— Да вы что, мсье? Вам жизнь надоела? — недоуменно спросил Шатонеф, забыв свои расспросы про бестию. — Что это на вас нашло?
Достав из кармана платок, Пьер отер капли пота, выступившие у него на лбу.
— Лихорадка, — ответил он, доставая из-под пальто флягу. В такой холод ее надо было носить у самого тела, чтобы вода не замерзла. — Она то и дело на меня накатывает с тех пор, как… — Он осекся. — С тех пор, как меня укусил волк. — Выдернув пробку, он жадно припал к горлышку.
Шатонеф отодвинулся подальше.
— Не бойся, дружок, это не бешенство, — успокоил его Пьер. — Это из-за грязи на зубах твари, она попала мне в кровь и ее зажигает. Грязь горит, как огонь, у меня по венам и мучит меня жаром, но стоит попить, и она снова спадает. — Он закрыл глаза.
Тем временем овцы забеспокоились. Они забились в самый дальний угол хлева, тихонько блеяли и то и дело смотрели на Пьера,
Шатонефа обуял страх. Поговаривали, что бестия на самом деле луп-гару, волк-оборотень, в человеческом обличье, мирно живущий среди прочих жителей Жеводана. Неужели… Неужели этот охотник и есть луп-гару? Неужели он сейчас оборотится, чтобы напасть на него?
— Матерь Божья, святая заступница, помоги мне!
Парнишка заставил себя пройти мимо подрагивающего охотника, чтобы схватить мушкет, хотя и понятия не имел, как из него стрелять. Наверное, нужно лишь отвести курки, прицелиться вдоль ствола и выстрелить.
Шатонеф застыл в двух шагах от сипящего Пьера, устремив ствол на его голову.
— Что с вами, мсье? — повысив голос, спросил он. — Вы меня пугаете.
Дыхание рывками вырывалось из груди охотника. Он охал и стонал по-звериному, звуки были уже совсем не человечьи. Шатонеф поднял повыше оружие и приготовился защищать жизнь — свою и своих овец.
И тут вновь раздался шорох. Он все еще доносился с настила, но на сей раз стал явно громче, и издавала его совсем не мышь.
— Мы тут не одни, — прошептал парнишка и рывком поднял оружие вверх…
…чтобы уставиться прямо в харю бестии. Слушая их разговор, она стояла рядом с грубо сколоченной стремянкой, показывалась мальчику без опаски, зная, насколько превосходит его силой. Размерами она была с теленка, голова у нее была широкая и безобразная, а короткие уши лишь подчеркивали уродство. Обнаженные ужасные клыки в черной пасти грозили смертью!
— Господи на небесах! — вырвалось у мальчика.
Грянул выстрел. Пуля вылетела из одного ствола и засела в деревянной балке.
— Мсье Шастель, очнитесь, не то…
Но тяжелое мускулистое тело уже взлетело в воздух и метнулось к нему. Столкновение выбило у него из рук мушкет, а самого его отшвырнуло на пол.
В нос ему ударила мерзостная вонь, он попытался сопротивляться, вцепился в короткий мех, увидел перед собой широкую грудь с одной белой полосой. А потом заглянул в сверкающие жестокие глаза, на том зубы сомкнулись у него на горле и его разорвали. Жаркая боль опалила мальчика, после он ничего не чувствовал. Шок подавил ощущения.
Доживая последние мгновения, он апатично лежал на земле, слыша, как бестия, чавкая, лакает его кровь, фонтаном вырывающуюся из горла, и, ворча от радости, разрывает зубами и когтями живот. Жадные движения мотали его тело из стороны в сторону. Последним, что он увидел, было мертвенно-бледное лицо Пьера Шастеля, которое надвинулось на него, и тянущиеся к нему скрюченные пальцы охотника.
Жан Шастель распахнул дверь хлева, чьи очертания он лишь с трудом разобрал в бушующей метели. И в ужасе замер на пороге.