Робин Гуд
Шрифт:
Ральф Мурдах подался вперёд и кивнул головой.
– Первому имя – Робин Гуд, – шёпотом промолвил гонец, и эхом отдалось в зале имя стрелка.
Гонец снова поднял руку.
– Скателок из Вордена, – назвал он второе имя. – И Билль Белоручка из Сайлса… Они обложили вотчинный суд три дня назад, на рассвете. После того как сожгли свитки, часть разошлась по домам. Вокруг манора – не больше ста человек. Сэр Стефен сам охраняет манор. Двадцать три вооружённых защищают стены…
– Как ты выбрался оттуда, старик? – перебил гонца Гай Гисборн.
– Я прикинулся, будто с ними, и показал им подземный ход
Рейнольд Гринлиф стиснул в руке тяжёлый оловянный кубок. Смятый в комок, тяжёлый кубок выпал из его руки и с глухим стуком упал под стол.
– Попомним мы тебе этот подземный ход! – прошептал он, стараясь покрепче запомнить лицо старика.
– Как звать тебя, гонец? – спросила жена шерифа.
И Рейнольд Гринлиф дважды повторил долетевший до него ответ:
– Эдвард. Эдвард из Дэйрволда.
Теперь шериф с Гаем Гисборном и другими рыцарями обсуждали, какую помощь выслать сэру Стефену. Гай Гисборн никому не хотел уступить главенства в отряде. Он заявил, что отряда, который есть в Ноттингеме, мало. К утру готовы будут двинуться в путь его ратники, прямо из замка. Гонец тотчас же поскачет назад и даст знать сэру Стефену, что помощь идёт. Манор должен держаться. Ни один виллан не уйдёт от суда.
Шериф кликнул писца. Вместе с Гаем Гисборном он сел диктовать послание сэру Стефену.
Толстый нищий загородил своим дородным телом всю дверь.
Рейнольд Гринлиф обернулся и громко воскликнул:
– Вот это нищий так нищий! Уж наверно бенедиктинец… Много постился ты на своём веку, святой отец? И куда тебе столько мешков?
– Как же, как же, благородный господин! – низко кланяясь, ответил монах, просовывая голову в дверь. – Один мешочек у меня для хлеба, если милосердие ваше пожертвует корочку бедному пилигриму. Один мешочек – для зерна, коли случится протянуть руку у порога житницы, полной даров божьих. Вот этот мешочек – для соли. А этот, – тут монах осенил себя крестом, – для вина, если милости вашей будет угодно…
– Так и быть, – усмехнулся Рейнольд Гринлиф, – для твоих десяти мешков придётся пожертвовать тебе лепту вдовицы.
Он отломил маленький кусочек хлеба и протянул его нищему.
Монах подхватил подаяние и бросился целовать руку стрелку.
– Задержи гонца, – шепнул монаху Рейнольд Гринлиф и, притворно поморщившись, выдернул у него руку. – Пошёл вон, бродяга! – прикрикнул он на нищего. – От тебя разит вином, как из бочки.
Монах согнулся в три погибели, ещё раз поклонился и окунулся в дождь.
7. О СТРАДАНИЯХ ОТЦА ТУКА
Монахам враг, шерифу враг,
Стрелкам свободным друг —
Таков он был всегда, толстяк,
Весёлый фриар Тук.
Отец Тук, тяжело пыхтя, остановился посреди дороги. Пот катился градом по его щекам вперемешку с дождём; от мокрых лохмотьев шёл пар. Ноттингем исчез за поворотом дороги, а впереди только глубокие следы конских копыт цепочкой тянулись вдоль, и каждая ямка спешила заплыть мутной пузырчатой жижей.
– Клянусь святым Кесбертом, – сказал отец Тук, – у проклятого старика четыре ноги, а у меня только две! Но я догнал бы его, если бы не эта пузатая бочка! – Он с ненавистью
Подобрав полы плаща, он вздохнул и пустился снова бежать. Дождь поредел и совсем перестал, а толстяк все бежал, с великим трудом перебирая обросшими глиной ногами.
– Стой! – воскликнул он вдруг, вглядываясь в следы на дороге. – А подпруга-то лопнула как-никак! С полчаса уж, наверное, он тут протоптался. Уж теперь я его догоню! Свернул бы он только на Сайлс. А если на Ватлинг? Ищи тогда ветра в поле!
Отец Тук выбрал высокий каштан, у которого низко начинались ветви, обхватил ствол руками и стал карабкаться вверх. Кое-как он добрался до первой ветки и перекинул через неё ногу. Ему долго не удавалось подтянуться так, чтобы навалиться на ветку брюхом, и он раскачивался, вися вниз головой, а ветер пузырём надувал мокрый плащ. Стрелок помянул, по своей привычке, святого Кесберта, а потом и святого Дунстана, и Вольфхэда, и Вульфстана, и сорок угодников, и деву Марию. Видно, дева Мария услыхала его, потому что она помогла ему вскарабкаться на скользкую ветвь. И хотя непристойно святому отцу обнажать свои телеса, прежде чем лезть дальше, фриар Тук сбросил вниз на траву изорванный плащ, показав дроздам и дятлам широкую взмокшую спину, плечи, похожие на добрые окорока, и грудь, изукрашенную хитрой татуировкой: тут были и кресты, и сердце, пробитое стрелой, и рыцарский герб, составленный из чёток, бочки и лука со стрелами. Отдышавшись немного, святой отец полез с ветки на ветку, стараясь ставить ноги поближе к стволу, чтобы не подломился какой-нибудь предательский сук.
Так взбирался он выше и выше, пока верхушка дерева не заходила под его тяжестью, как тонкая былинка. Отсюда он увидел перекрёсток и гонца, подъезжавшего к тому месту, где раздваивалась дорога.
– Святая Мария, пречистая дева, – твердил фриар Тук, раскачиваясь на верхушке каштана, как тяжёлая груша, – пусть свернёт он к Сайлсу, потому что тогда уж наверное остановится на ночь в сторожке у Чёрного Билля! А ну как свернёт на Ватлинг?
Тут счастье оборотилось лицом к толстяку, потому что всадник действительно свернул по пути к Сайлсу. А когда фриар Тук добрался до нижней ветки, он даже вскрикнул от радости: четыре десятка псов вихрем неслись по дороге. Издали казалось, что они и вовсе не касаются земли.
– Осторожно, дьяволы! Дайте мне спрыгнуть, ведь я раздавлю вас! Да что вы за умники! Полегче, полегче, Волк, ты собьёшь меня с ног! Не время теперь целоваться. Уж я знаю, ты меня и в преисподней отыщешь, хитрец. Ха-ха! Посмотрим, какую рожу скорчит сатана, увидя таких провожатых! Полно скакать тебе, Волк, принимайся за дело. А ну догони, возьми!
С этими словами отец Тук ткнул вожака мордой в дорогу.
– Фью-ить, фью-ить, – свистнул он.
И пёс, распластавшись над землёй, понёсся по следу, а за ним и вся стая. В один миг собаки скрылись вдали.