Рода
Шрифт:
— Не будь идиотом, Джим, — очень тихо сказала она.
Отец посмотрел в зеркальце, чтобы проверить, слышал ли я ее слова. Я понятия не имел, что делать, и показал ему большой палец.
— Она его убьет, — буднично сказала Рода за завтраком. И спокойно смотрела на раздражение моего отца, его гнев и страх. — Ты готов к этому, Джим?
Часом позже я провалил свой регулярный утренний экзамен по оральной гигиене.
— Шестой и одиннадцатый по-прежнему не в порядке, — сказал мой отец-дантист. — И десны опять кровоточат.
— Где Рода? — спросил я.
— Не знаю, — ответил он. И оглянулся через плечо, словно ожидал увидеть ее прямо у себя за спиной. Когда он позвал ее по имени, она не откликнулась. Он прошел по всем комнатам — пусто.
В тот вечер в ореховом садике, собирая пазл из тысячи кусочков, Рода — в длинном голубом платье, среди прочих доставшемся ей от прабабушки, широкополой соломенной шляпе и изящных шнурованных ботинках — ни разу не взглянула на крыльцо, где, совершенно потерянный, сидел отец. Он ее не понимал. Не представлял себе, как ее утешить.
— Там ведь даже ничего не случилось, — сказал он мне.
Рода ушла далеко в глубь сада, почти к самому ручью, взяв с собой карточный столик и раскладной стульчик. Она села лицом к долине, левым боком к нам. Ее окружали заросли дикой горчицы и перекати-поля. Паутинки, плавающие в воздухе над ее головой, сверкнули на солнце, потом исчезли.
— Так и будет сидеть, — сказал отец. — Без воды, без единого слова, на меня даже не посмотрит. Как будто все это, непонятно что, — моя вина.
Рода сидела настолько тихо, что казалась нереальной. Лишь изредка — легкое движение руки, ставящей на место очередную деталь.
— Раньше она такой не была, — сказал отец. — Это не та женщина, на которой я женился.
Тут я посмотрел на него.
— Извини, — сказал он. — Чепуху говорю.
Я сидел на крылечке рядом с отцом, пока солнце не опустилось совсем низко и мое сидение рядом с ним не перестало казаться хоть сколько-нибудь осмысленным. Потом я пошел в сад к Роде.
Жара еще не спала. Под темными волосами Роды, зачесанными назад со лба, блестели крошечные, чистые капельки пота, влага была и на ее верхней губе, и на изгибах шеи.
— Ты за мной наблюдаешь, Рой.
Если бы я дотронулся до ее шеи, что бы она сделала? Оттолкнула мою руку, высмеяла меня, улыбнулась? В тот вечер я знал, что Рода способна на все. Она могла исчезнуть. Просто спуститься к ручью в этом длинном платье, пойти вдоль берега и не вернуться, а потом мы будем знать о ее жизни только по открыткам да по снам. Ее ничто не удерживало.
— Твой отец тоже за мной наблюдает? — спросила она.
— Да.
— Сидит на крыльце, свесив руки с коленей?
— Да, — сказал я. — Ты хочешь от нас уйти?
Тут Рода подняла на меня взгляд и улыбнулась. Она выглядела молодой, гораздо моложе отца.
— Конечно, нет, — сказала она. — Что это ты надумал?
Все воскресное утро Рода шла позади
Отец шагал рядом, неся в руке ружье двадцать второго калибра, на куропатку. Я слышал, как у него в кармане бренчат патроны. То и дело он тревожно оглядывался назад, на Роду — нас разделяло с четверть мили, — а потом начал бормотать.
— Да откуда мне знать-то, — повторял он себе под нос на разные лады. — Откуда мне знать?
Вскоре мы поднялись так высоко, что оставшихся внизу белок и дятлов было уже почти не слышно. Накануне прошел мелкий дождичек. Помню сильный, горьковатый аромат травы, от которого першило в ноздрях и горле. В какой-то миг я вдруг поднял глаза от яркой земли, и все стянулось вместе — струи облаков и синего воздуха, словно посреди неба открылась гигантская воронка, засасывающая все это внутрь.
— Про что? — наконец спросил я.
— Про все, — ответил он, качая головой.
— Она не уйдет, — сказал я.
Отец окинул подозрительным взглядом кусты на обочинах дороги.
— Хотел бы я в это верить.
— Точно, — сказал я. — Она сама обещала.
Тут отец остановился и посмотрел на меня так, будто увидел впервые в жизни.
— Она тебе сказала?
— Да.
— Но зачем?
— Я спросил.
Отец вновь обернулся на Роду. С книгой в руке, подобрав подол платья, чтобы не запачкать его о землю, она медленно плыла в нашу сторону.
— Рода, — сказал отец. Словно напоминал себе.
После очередного подъема кустарник поредел, и мы вышли в долину, где горы сходились. Мелкополосатые белые дубы стояли среди лужаек с перламутровой, голубовато-зеленой травой. В вышине носились по ветру пустельги, и мы слышали шелест их перьев.
— Видел когда-нибудь такую вблизи? — спросил отец.
— Нет, — сказал я.
Он долго смотрел в небо, потом прицелился в одну из них, парящую не больше чем в ста метрах от нас. Когда он выстрелил, стройные крылья на мгновение дрогнули, но, может быть, мне это просто померещилось, потому что птица не упала.
Рода появилась из-за кустарника и шла к нам. Она сняла шляпу и смотрела на птицу своим здоровым глазом.
Отец дослал в патронник новый патрон и ждал, когда пустельга подлетит поближе. Рода подошла к нему сзади и положила свои белые пальцы ему на шею. Когда птица подлетела — голова чуть набок, клюв приоткрыт, перья взъерошены, — я увидел, как Рода закрыла тот глаз, который ее слушался. Я увидел, как ее шея заломилась назад, за спиной плеснули крылья. Я услышал выстрел и вскрикнул.
Отец отскочил от меня и развернулся, нацелив ружье прямо мне в грудь. Инстинктивно, как объяснял он потом. Я его напугал.