Роддом. Сериал. Кадры 1–13
Шрифт:
— Для вас, Татьяна, просто Иван! — расплылся в обольстительной улыбке папаша.
— Для вас — Татьяна Георгиевна, — надменно сказала уставшая заведующая. — Иван, — продолжила она более сдержанно, без металла в голосе, — медицина — не совсем подходящее занятие для вашего парня.
— Я знаю, что он тряпка! Но его покойная мать так хотела, чтобы он стал врачом! Хотя он с детского сада только и делал, что рисовал всякие тряпки, шил всякие тряпки и наряжал в эти тряпки кукол, тряпка! Он даже себе одежду сам начал шить чуть не с пятого класса.
— Так отец хотел или мать? Что-то папа с сыном путаются в показаниях.
— Мать хотела. Ну и я.
— Что?
— Это я ему такую кличку недавно дал. Он загорелся идеей шить трусы. Вы, Татьяна Георгиевна, знаете о таком? О полуобъёме бедра? А как он виртуозно штопает даже самые дорогие брендовые тряпки — никто и с лупой не разберёт!
— Понятия не имею о полуобъёмах! Об объёме циркулирующей крови — пожалуйста. Швы по разным авторам умею накладывать. А о полуобъёме бедра — не слышала. — Она улыбнулась. — Мне искусство штопки только по живым тканям известно.
— А этот пришибленный знает. И, что характерно, — вы будете смеяться! — отличные трусы шьёт, поганец!
— Не буду смеяться. Трусы шить — тоже дар, между прочим. Ну и тем более, зачем тогда медицинский?
— То есть рождённый ползать летать всё-таки не может? — скептически усмехнулся Иван, так же похожий на своего сына, как арабский жеребец на декоративного кролика.
— Кто для чего рождён и что ему с этим делать — дело деликатное. И уж точно — не наше с вами. А если и наше, то до тех самых годков пяти-шести. Дальше — не навреди. А я сыном, умеющим виртуозно штопать или трусы шить, гордилась бы! — Татьяна Георгиевна немного помолчала. — Иван, ваш сын сегодня пытался оживить плод от поздняка. Позднего аборта. Такого аборта, что обыватели именуют «искусственными родами». Это жестокая операция. Несложная, но жестокая. И «на выходе», извините за несколько неуместную терминологию, мы имеем вполне себе сформированный плод. Такой, что очень похож на новорождённого. Только меньше. Ручки у него, Иван, ножки, у такого плода. Личико… Чаще всего они рождаются уже мёртвыми, потому что мы убиваем их внутриутробно. Вы же понимаете, что тот, кто виртуозно штопает и шьёт трусы и поправляет на живых желанных младенцах чепчики, содрогнётся, увидав такое. Я уже не говорю о его неспособности хоть когда-нибудь выполнить такую операцию. Очень редко, Иван, такие плоды рождаются… не совсем мёртвыми. Они нежизнеспособны. И плюс-минус быстро умирают. Иногда акушеркам приходится кое-что предпринимать, чтобы не длить то, что люди привыкли называть страданием… Даже вы, Иван, слегка побледнели. А ваш сын сегодня заперся с подобным плодом в подвале. Когда мы его оттуда выманили, он ещё долго бился в рыданиях у меня в кабинете, обвиняя всех акушеров-гинекологов и меня лично во всех грехах и предсказывая адовы муки после смерти. Не обрекайте его на адовы муки ещё при жизни. Всё равно из него приличного врача не выйдет.
— Я его в терапию отправлю.
— Я не сказала, что из него не выйдет приличного акушера-гинеколога. Я сказала, что из него не выйдет приличного врача. В терапии тоже всякое случается, знаете ли… Я рапортую о случившемся начмеду, главному врачу и профессору, курирующему интернов. Если вам важно не то, кем будет ваш сын, а будет ли он вообще — разрешите ему заниматься тем, что ему по душе. Пока не поздно. Я вообще не понимаю, как он медицинский вуз окончил! Хотя так, как их теперь там учат… В общем, забирайте его отсюда для начала, — Татьяна Георгиевна кивнула на койку. — А дальше — дело ваше. В моём отделении его больше точно
— Татьяна Георгиевна, вы свободны сегодня вечером? — огорошил её папаша Сергея Ивановича. — Вы не замужем, я — вдовец…
— Откуда вы знаете, что я не замужем? Ах, ну да… Времена меняются только в виде дверей.
— В смысле?
— В смысле снимите вашему чувствительному болтуну квартиру, купите хорошую швейную машинку, и пусть занимается, чем хочет… Судя по костюму, рубашке и ботинкам, деньги у вас на эти мероприятия найдутся. И сегодня вечером я занята. И завтра, на всякий случай, тоже. Я занята по вечерам на всю мою оставшуюся жизнь.
— Зря, Татьяна Георгиевна. Зря!
— Очень даже может быть. Но я не желаю проводить вечера с человеком, ломающим мой характер. Он у меня уже слишком установившийся, — усмехнулась заведующая. — Так что не обижайтесь, Иван. Ничего личного. Вы красивый мужчина и как только отселите сынишку и забьёте на его жизнь — толпы молодых девиц просто накинутся на вас.
— И всё-таки, если передумаете… — Иван протянул Татьяне Георгиевне визитку. Она отрицательно покачала головой. Он положил визитку на стол и, подхватив под руки пошатывающегося и всхлипывающего сынишку, отчалил.
В кабинет тут же заскочила старшая акушерка и цапнула со стола визитку:
— Иван Спиридонович Волков, генеральный директор ООО «Мандала».
— ООО… чего?! — прыснула Татьяна Георгиевна.
— Манда, блин, ла! Манда-ла-ла-ла! — подхватила Маргарита Андреевна.
— Господи, даже страшно предположить, за что его общество ограниченно отвечает! — утирала выступившие от хохота слёзы заведующая обсервацией. — За чистые земли будд? За шерстяные ниточки для детского творчества, коим нынче увлекается иное бабьё? Это может быть что угодно! Алмазные диски для болгарок, например.
— А может, он торгует этими самыми… — зловеще начала старшая акушерка.
— Марго!
— Ла-ла-ла-ми торгует! В любом случае дядя видный. И машина у него — блеск! Какого ты отказалась?!
— Маргарита Андреевна, я не хочу иметь ничего общего с человеком, не понимающим собственного ребёнка. И вообще, чего ты лезешь в мою личную жизнь?
— Никуда я не лезу! У тебя личной жизни нет, так что лезть особенно некуда. Я бы этому гадёнышу, сынку его, ещё бы и по жопе выписала. Забыла, как он тут нам целый час лекцию слёзную читал? Убийцами называл, а?!
— Тут он прав. Поздний аборт — убийство.
— Ты что, даже на него не рассердилась?
— За что на него сердиться? Доктор на больных не обижается, — Татьяна Георгиевна улыбнулась.
— Ну, ты вообще… Чистый Будда.
— Ага. Сейчас, мандалу в душ свожу — и светиться начну.
— Ладно, я пошла. В хате жрать нечего, псина не выгуляна, Светка неизвестно где шляется. Ты домой?
— Что мне дома делать? Поздно уже. Тут останусь.
— Зря ты всё-таки отшила этого Ивана Спиридоновича. Можно подумать, они за тобой стадами ходят. Нет, ну, может, и ходят… На дежурный перепихон без отягчающих последствий!
— Маргарита Андреевна!
— Что Маргарита Андреевна?! Я сто лет уже Маргарита Андреевна! Где ты сейчас приличного мужика найдёшь? Ты же нигде и не бываешь толком.
— Марго, иди уже бога ради! Псину выгуливай, Светку ищи и жрать готовь. Я их вообще не понимаю, этих приличных мужиков. У меня же на лбу написано: «Не дам приличному мужику!»
— Ага. А снизу мелко и неразборчиво: «Но очень хочется…»
— А я-то, дура, думала, чего мне не хватает — только персональной сводницы!