Родичи
Шрифт:
– Кола бил всегда под глаз… Бала это! Его удар. Он всегда в скулу метил.
Ягердышка присел за сугроб облегчиться.
– Кола расстреляли, – ныл. – Бала съел Кола! Я живой, а меня каждую ночь по мордасам бьют мертвецы! У вас, эскимосов, всегда так?
– Всегда! – подтвердил Бердан. – Однако, пошли живее!
– Куда? – поинтересовался Ягердышка, натягивая штаны.
– Сядем в твой каяк, ты рыбу ловить станешь, а я про Америку расскажу, однако.
И они пошли к чистой воде, там сели в лодочку и поплыли навстречу
– Ну, – поторопил Ягердышка.
– Ты леску-то забрасывай, забрасывай! – Бердан смотрел в глубокую воду, и виделись ему там, на глубине, спины гигантских рыб, отливающих серебром. – Первая рыбка моя!
Бульк! – и выточенный из моржовой кости крючок ушел под воду.
– Из наших он был, – вдруг сказал старик, выуживая из кармана кусок смолы.
– Дай, что ли, пожевать! – попросил Ягердышка.
– Последняя, – признался старик искренне и быстро сунул смурь в рот.
– Кто?
– Смола.
– Кто из ваших был? – спрашиваю.
– А-а-а, – старик чмокнул губами, смакуя лакомство.
Ягердышка не завтракал, рыба не клевала, оттого чукча злился на старика.
– Открыватель Америки из наших был! – гордо произнес Бердан.
– Россиянин?
– Эскимос!
– Эскимос? – недоверчиво переспросил Ягердышка.
– Иван Иваныч.
– Какое-то не эскимосское имя, – еле успел сказать чукча, как уловил поклевку. Подсек удочкой, но рыба сорвалась, пустила зеркальной спиной солнечный луч в глаза собеседников и скрылась в темных водах.
– Однако, нет ловкости в тебе! – разочаровался Бердан. – А Иван Иваныч
– имя интер-р… – во рту у него заплелось. – Международное имя Иван Иваныч, самое что ни на есть эскимосское!
– А фамилия его как была?
Ягердышка решил не спорить со стариком, вновь подсек и на этот раз вытащил здоровенного щокура, забившегося на дне каяка в последнем истерическом припадке.
– Моя рыба! – Старик вскочил и бросился на добычу, отчаянно шмякая кулаком по рыбьей голове. – Моя!
– Твоя-твоя! – подтвердил Ягердышка. – Рассказывай же дальше!
– Беринг фамилия того эскимоса была, – важно сообщил Бердан, усаживаясь на место. – Большой человек был!
– Какого росту? – уточнил Ягердышка и вытащил на дно каяка вторую рыбину. Старик вновь хотел было наброситься на добычу, но чукча успел предупредить, что этот улов принадлежит ему, Ягердышке, что старик жаден не по годам и если станет давать так скудно информацию, то и первую рыбу придется изъять!
– А росту в том человеке было ровно что три твоих! – ответил в отместку Бердан и обиженно отвернулся.
– Врешь! Таких эскимосов не бывает! Как, говоришь, Беринг?
– Иван Иваныч, – подтвердил Бердан.
В сей момент не клевало, и оба в каяке задумались о своем. В общем, их мысли были почти тождественны,
– Знавал я его, – неожиданно поведал Бердан и смахнул с глаза слезу. – Однако, человек был!
Какое-то смутное знание истории у Ягердышки имелось, здесь оно и выплыло. Чукча поинтересовался: когда те времена были? Сколько лет прошло? Бердан задумался и раз пятнадцать выкинул по десять пальцев.
На сей раз Ягердышка разозлился и раскраснелся от этого.
– Что врешь-то! Столько люди не живут! Изымаю твою рыбину за вранье!
– Да как же… – разволновался старик. – Я вру?!! – Он почернел лицом.
– Сейчас каяк раскачаю и переверну, оба ко дну пойдем!
И действительно, поднялся и принялся прыгать с одной ноги на другую, так что каяк сразу зачерпнул правым бортом по щиколотку и уже заснувшая было рыба забила хвостами по мелководью.
– Сдурел ты, что ли? – завопил Ягердышка. – Потонем!
– Меня во вранье никто не обвинял! – Теперь каяк зачерпнул левым бортом. – Ах, как оскорблен я, однако!
Поочередно обе рыбины с силой ударили хвостами и, красиво перелетев через преграду, ушли на океанское дно. Чувствуя, что дело идет к неминуемой смерти, Ягердышка размахнулся веслом и влепил лопатой по самому темечку старика Бердана. От этого долгожитель плюнул смолой, глаза его закатились, и тело, подкошенное потерей сознания, легло в каяк недвижимым…
Старик пришел в себя, когда измученный Ягердышка втащил Бердана в чум шамана.
– Сотрясение мозга, наверное, – произнес свой вердикт шаман и запалил какие-то травы, пахучие и сладкие. – Помереть может – старый… Наверняка помрет!
– Он меня… Меня… во вранье… – скрипел старик.
Шаман оглядел Ягердышку, молчаливо вопрошая.
Чукча что-то прикинул в уме и принялся оправдываться, мол, старик сказал, что чуть ли не двести лет ему от роду, а в ответ на недоверие чуть не потопил каяк!
Тромсе, так звали шамана, вдруг донес неожиданное:
– Ему, может, и больше, чем двести! Его еще мой дед стариком помнил!
Затем Тромсе склонился над стонущим Берданом и что-то пошептал ему в ухо, а Ягердышке подтвердил, что, вероятно, старик может помереть.
– Ах, глупо как! – сокрушался Тромсе. – Человек, участвовавший в переписи населения 1901 года и доживший до третьего тысячелетия, умрет от удара веслом по физиономии. Неромантично все это!
Слезы навернулись на глаза Ягердышке.
Шаману Тромсе он верил, может быть, не сильно, но словам землемера с высшим образованием внимал, будто слову Божьему. Оттого его сердце сжалось. Ягердышка всем животом ощутил, что свершил убийство напрасное, и, выбравшись из шаманьего чума, зарыдал в небо, побежал сломя голову куда-то, шлепнулся в чьи-то нарты и унесся во льды, где и заплутал к ночи.