Родичи
Шрифт:
Вера не слышала Степаныча, шла по улице, да и вахтеру слушатель был ни к чему. Он запер за девицей дверь и еще с полчаса разговаривал с абажуром, потом спать лег, напившись липового чая…
Она села на лавочку в парке, и опять сознание ее отключилось, смешавшись с полночным туманом. Вышедшая луна была полна и способствовала необычной летаргии, которая продолжилась аж до самого утра.
Лицо Веры стало бело от морозной ночи, а ресницы закрытых глаз покрылись инеем. Она замерзала и, вероятно, умерла бы до срока, но в наступившем
Она открыла глаза и увидела белокурого красавца с голубыми глазами.
Он стоял и молча смотрел на нее, отчего тепло вошло в ее тело – в живот, и даже стало жарко.
– Мы опаздываем!
Рядом с ним оказался человек восточного вида, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу.
– Репетиция, господин А., товарищ Михайлов! Опаздываем!..
Неожиданно девушка встрепенулась и отогретыми руками расстегнула сумочку, из которой достала пачку долларов и протянула молодому человеку.
– Возьмите! – Голос ее дрогнул, она старалась сдержать горячие слезы, но не могла.
Ахметзянов ничего не понимал, а оттого нервничал все больше.
– Берите деньги, и пошли! – скомандовал импресарио. – Нас симфонический оркестр ждет!
– Не только симфонический, но и Лидочка! – послышался знакомый голос тенора.
– Альберт Карлович! – воскликнул патологоанатом.
Владелец шаляпинского пальто оглядел собравшихся и только сейчас заметил Веру.
– И пилят наша здесь! – вскинул брови толстяк. – Оррррнелллла!!!
Студент Михайлов взял из рук девушки деньги и отдал Алику.
– Мы с вами в расчете.
– Друг мой, я вас не торопил! – Тенор упрятал пачку в бездонный карман музейного пальтища. – Видит Бог!..
– Идите, пожалуйста, в театр! – попросил студент Михайлов Ахметзянова и тенора.
– Как идите! – напрягся Ахметзянов. – А вы?
– Сегодня я не могу репетировать…
– Лидочка с ума сойдет! – отреагировал Карлович, впрочем, добродушно, наверное, представляя, как это будет выглядеть: Лидочкино с ума схождение…
– Пожалуйста, оставьте меня. Скажите, что у меня внезапно открылись важные дела… Или что хотите!..
– Я вас не понимаю! – не унимался патологоанатом. – У нас обязательства, в конце концов! Штрафные санкции!..
– Отстаньте от них, – прошептал Алик в самое ухо импресарио. – Я все улажу…
Все-таки он был добрым человеком, этот Карлович. Как и большинство полных и талантливых людей, он мог быть утром королевски великодушен, а вечером по-плебейски злобен. Но по существу добр. Сейчас было утро, и Алик под руку уволок Ахметзянова в сторону театра, оставив молодого человека и девушку одних.
Они поднялись и пошли, неторопливо, ничего не говоря друг другу, пока не оказались возле Вериного дома. Поднялись по выщербленным ступеням…
Рыжей подруге преподавали сегодня, что такое гипоталамус и каковы его функции, а Вера
Он – красив, думала она тягуче, волосы его прекрасны… Белые кудри лежат на черном свитере… Он не может быть олигофреном…
Струи воды согревали плечи, стекали по волосам, успокаивая тело, и ей захотелось заснуть прямо здесь, в коммунальной ванне…
Она закрыла глаза и уже не принадлежала себе, сознание окончательно растянулось, когда он отключил краны, вытащил ее из воды, обернул китайским шелком, отнес в комнату и положил в постель…
Прошли часы.
Она спала, свернувшись, словно дитя, а он сидел все это время недвижимо и смотрел куда-то в пространство.
А потом она проснулась.
– Ты помнишь меня? – спросила.
– Да, – ответил он не сразу, как будто ему сначала надо было вернуться откуда-то.
– Я – Вера… А тебя как зовут?
– Студент Михайлов…
– Имя?
Он несколько замялся.
– Дело в том, что у меня память отсутствует… Называйте меня студент Михайлов…
За ребрами девушки затрепыхалось сердце, и она вдруг спросила:
– Вы – олигофрен?
Тут с ним произошли перемены.
Он вдруг начал тараторить, что ничего не помнит, что ничего не знает! Не помнит имени девушки, как здесь оказался, не разумеет!.. Из глаз его хлынули слезы, и Вера, сострадая невероятно, выскочила из постели, бросилась к нему, обняла за шею и шептала в ухо что-то ласковое и теплое, пока он не успокоился, пока на лицо его не вернулась прежняя бледность, а язык не перестал рождать больные слова.
Так они сидели долго, оба молча, пока он вдруг не сказал:
– Тебя зовут Вера. Твои родители умерли, и у тебя была ранена нога…
– Откуда ты знаешь?!!
Она отпрянула от него, словно ожглась голым телом о его грудь.
– Я не знаю, откуда… Но я много знаю… Я помню.
– Зоська говорила, что на тебе опыты в медицинском институте ставят?
– Я не помню… – Он опять растерялся. – Я студент…
– Она говорила, что у тебя сердце с правой стороны!..
Не дожидаясь ответа, девушка вдруг вновь метнулась к молодому человеку и ткнулась ему ухом в грудь.
«Господи, – шептала она про себя. – Пусть с левой!»
Но в той стороне было ужасно тихо. Вера, скользнув щекой по пуловеру, прислонилась к правому соску и услышала мерное, слегка глухое биение.
– Оно стучит у тебя справа!!! – отпрянула от студента Вера. – Справа!!!
– Ну и что?
– Как что?!. Это же… сердце!.. – Девушка с трудом удерживалась от истерики.
Молодой человек продолжал пребывать в смятении и не понимал, что она хочет от него.
– У меня сердце слева! – Девушка взяла руку студента Михайлова и приложила ладонь под левую грудь. – Слышишь, оно стучит слева!