Родичи
Шрифт:
Ягердышка умилился от обилия в мире добрых людей, поклонился в знак признательности и пошел в Большой театр.
Шел чукча часов шесть. И лес нашел, и реку, которую поначалу форсировал успешно, а потом ледок предательски подломился, и Ягердышка оказался в холодной воде.
Ему было к тому не привыкать, потому, поплавав несколько, выбрался на более прочную поверхность и добежал до противоположного берега, где его приняли доблестные милиционеры.
Поначалу сержанты решили отвезти задержанного в участок, но с косоглазого текло,
И Ягердышка, дабы не замерзнуть, побежал.
Его бег продолжался три часа, пока он не достиг стен Кремля, откуда привиделся маленькому человеку этот театр Большой, оказавшийся Историческим музеем про Ленина.
От долгого бега одежда на Ягердышке высохла, и от тела валил пар.
Что самое интересное, человеки, живущие в пустынях и на Севере, так омерзительно не пахнут, как обитатели городов. Сколько бы они ни работали или ни бегали, как в данном случае Ягердышка, пот их остается чистым, как ключевая вода, как природная среда, в которой они проживают… Горожанам же стоит лишь помокреть под мышками, как все вокруг смердеть начинает. А на дезодоранты денег у них нет!..
Ягердышке тыкнули пальцем на Большой, и он подошел к театру. Так муравей подползает к ноге слона. Сложно описать чувства муравья, но Ягердышкина воля была подавлена величием строения. Чукча застыл как вкопанный, разглядывая мощь колонн и колесницу на крыше, которая готова была вот-вот сорваться и унестись в поднебесье.
«Вот бы мне сесть в карету и на Полярную звезду!» – подумал гость столицы.
– Объект режимный! Стоять нельзя! Опять милиционер.
– А я не стою, я с ноги на ногу переминаюсь, чтобы не замерзнуть!
– Иди-иди, карлик! – пригрозила голосом власть.
– Я не карлик, – обиделся Ягердышка. – Я – чукча!
– Издеваешься?
Старшина очень хотел по-хорошему, но не получалось. Коротышка вел себя вызывающе! Надо было задерживать, и власть приготовилась к сему действию, как вдруг подумала: «А вдруг японец?.. За японца гениталии оторвут! Японцы в семерку большую входят!.. Хотя этот по-русски шпарит, как свой, но косой, как японец. Может, провокация?»
– У меня дядя – карлик, – перешел на дипломатический язык старшина. – Что же, позвольте спросить, в этом обидного?
Ягердышка первый раз в своей жизни видел дурака и засочувствовал ему всеми фибрами души.
– Мне надо билет продать, – чукча вытащил из кожаного мешочка билет и показал старшине. – В театр.
Японец фарцовщиком быть не может! Старшина был в этом уверен, как в том, что рая и ада не существует. Он хотел все-таки произвести задержание спекулянта, как вдруг рядом остановился гражданин странной наружности.
– Билетами торгуете? – просипел гражданин и
– Проходите, товарищ! – скомандовал старшина.
– Я – господин, – проскрипел субъект, в котором Ягердышка тотчас признал убийцу соседа по гостинице. – Я – твой господин! – еще раз повторил гражданин и вдруг, взявшись мохнатыми пальцами за мочку уха милиционера, дернул за нее и оторвал ухо целиком.
– Позвольте! – повысил голос старшина, затекая кровью. – Я при исполнении! – Но, почувствовав обилие крови, исходящее из дыры, где еще мгновение назад был его собственный улавливатель звуков, старшина поплыл сознанием и плюхнулся задом в сугроб.
Арококо Арококович нежно выхватил билет из Ягердышкиных пальчиков и в мгновение ока исчез, оставив после себя вонючее облако.
Тем не менее, сидя в весеннем сугробе, старшина удержал сознание, вытащил свисточек из шинели и засвистел в него негромко, булькая кровью. Во время призывного свиста милиционер подумал о какой-нибудь простенькой медали за страдание на посту, пусть хотя бы на восемьсотпятидесятитрехлетие Москвы…
Ягердышку уже успели побить коллеги безухого, прежде чем старшина сообщил, что изувечил его не японец, а страшный урод, который уже исчез.
– Но во всем виноват этот! – раненый указал на Ягердышку. – Спекулировал билетами!
«Японца» препроводили в отделение и заперли в «обезьянник», где чукча просидел несколько часов, испытывая чувство голода. Еще Ягердышка думал о том, что все в жизни непонятно, проистекает не по простым законам, а по неведомым ему понятиям…
Он вспомнил Бога, перекрестился, вспомнил белые снега своей Родины – загрустил. Загрустив, заплакал…
– Чего скулишь, япона мать? – поинтересовался дежурный.
– Я генерала вашего знаю. У меня сообщение есть к нему!
– Какого генерала?.. – зевнула милиция.
– Бойко! Я – свидетель по делу об убийстве звезды Большого театра господина А.
Милиция шелкнула челюстью и заговорила в телефон с волнением.
Через полчаса знакомый генерал прибыл в отделение, где объяснил местному начальнику в трех словах, что дело надо делать, а не пугать простых граждан.
– А у нас пострадавшие есть! – казалось, похвалился начальник отделения.
– Постовому ухо оторвали, – подтвердил Ягердышка. – Меня тоже били, но милиционеры.
– Ну что, – предложил генерал, – от пяти до восьми лет или прощения просить будем?
– Конечно, прощения! Коньячку?
– Постройте отделение! – скомандовал Бойко.
В отделении набралось двое, не считая дежурного командира. Младший лейтенант и рядовой. Милиция построилась и держала равнение на генерала.
– Что ж вы, недоношенные люди, знатного оленевода избили?
Лейтенант и рядовой зааплодировали. Знатных оленеводов в их отделение еще не доставляли.
– Принимаете извинения? – поинтересовался Иван Семенович у Ягердышки.