Родился. Мыслил. Умер
Шрифт:
Примерно через год после этого приключения я прочла его новую повесть “Прощание с женщиной-философом”, в которой он так живописал наш “роман”, что со мной случилась истерика от хохота, какой же фантазией надо было обладать, чтобы такую лапшу на уши читателей навесить:
“Говорят, что мужчины и женщины - с разных планет, но эта женщина сама была своей планетой, полностью самодостаточной - умной, образованной, красивой и ироничной, холодной, как абсолютный нуль, и страстной, как дикая кошка. То, что я начал открывать для себя после пятидесяти - Монтень, Паскаль, Вольтер да Руссо, - все это уже было переварено в твоей маленькой головке. А рассуждения о работах Канта, которые я даже и не читал, поскольку спотыкался уже на первых предложениях! Она же была со стариком Кантом на „ты“, и ее категорический императив напрямую общался со звездным небом. Две недели необыкновенного счастья, когда я ласкал твое неземное тело, наслаждаясь идеальной чистотой линий и изгибов, я фантазировал, как смогу своим языком достать до твоего императива и вместе с тобой увидеть небо в алмазах.
Да-да, “звизда”, уж конечно, восьмьюдесятью рублями не заполнишь! Забыл небось, как имел мое “неземное тело” за трешку за ночь? Блин, мокша.
Между тем у меня все шло по плану: я забеременела, однако Степа не торопился делать мне предложение, уверяя, что философам это только вредит. Зато у меня появился надежный кров: мне наконец-то выдали ключи от квартиры и подъезда, не надо было думать и о том, где взять деньги на жизнь, и еще я пыталась завязать отношения с семьей, что было трудно. Я называла их по имени и отчеству, а за глаза - так же, как и прислуга, - “хозяин с хозяйкой”, ко мне они старались не обращаться совсем, мне не хватало статуса - ни невестка, ни прислуга, ни аспирантка, “ни Богу свечка - ни черту кочерга”. Вечерами я подглядывала из-за двери нашей со Степой комнаты, как хозяева собираются в гости или в театр: брюлики в ушах, обязательная норка разных цветов в зависимости от настроения, легкий аромат дорогих духов. Хозяин традиционно ворчал и морщился, что его опять отрывают от научных занятий и новых открытий, хозяйка загадочно улыбалась, и все вокруг знали, что уже давно научные открытия делаются его бывшими учениками, а он только возглавляет “коллектив авторов”, но продолжали подыгрывать ему. “Степа, а почему мы не ходим в театры?” - жалобно ныла я. “Потому что я не достиг еще того уровня, чтобы мне оставляли билеты в кассах, а свободных рыночных отношений в стране пока еще нет”, - отвечал мой умный муж. “Придется подождать благородной старости академика, и будем вместе с другой элитой засыпать на премьерах”.
Я решила заслужить любовь и доверие хозяйки, взяв на себя все хлопоты по квартире, уверяя, что они выбрасывают деньги на прислугу, хотя я лично могу делать все то же самое, только за бесплатно. Этим я нажила себе постоянного врага в лице домработницы, которая за глаза называла меня одним словом “эта”, но признательности со стороны Степиных родителей не нашла. А когда я в первый раз пыталась прибраться на кухне, хозяйка поморщилась и сказала: “Милочка, не делайте это больше, Степа все равно все будет перемывать”. Не поверите, но это было еще одним необъяснимым чудачеством моего мужа, каждый вечер, как запрограммированный, он приходил на кухню и чистил-драил все с остервенением, заканчивая мытьем пола. Если даже в кухне было чисто или никто не жил до этого вечера в доме целый месяц летних отпусков - не имело значения. Ровно после программы новостей, ритуально смотрящейся всеми живыми в доме, начиналась эта вакханалия по наведению порядка на кухне. Трогать его в этот момент, даже звать к телефону было нельзя, как лунатика во время ночной прогулки. Я его пыталась спросить об этом, он же неизменно отвечал: “У каждого человека должны быть свои неизменные обязанности, я с детства мою кухню и покупаю хлеб в дом, так было и так будет”. Откуда такие берутся?
Родилась дочка, через три месяца я забеременела опять, чем впервые привлекла к себе внимание хозяйской половины квартиры. Через пару месяцев нас со Степой позвали на совещание к хозяину в кабинет, где его родители указали Степе на его социальную безответственность, заключающуюся в росте безотцовщины в стране, это был как бы намек на то, что нам пора узаконить наши отношения. И в качестве будущего свадебного подарка обещали ключи от нашей будущей квартиры, которую они решили купить, чтобы избежать хлопот с разрастающимся семейством, их квартира хотя и была большая, но шумы из нашей комнаты все же разносились по всему дому, к тому же увеличивалось и количество претендентов на ванную и туалет. Я была на седьмом небе от счастья, так как уже давно не заводила разговор о браке, чтобы не спугнуть философа в нежной душе моего мужа, с родителями же спорить в этой семье было не принято - те, кто спорили, уже давно покинули квартиру и даже отказались от потенциального наследства, но обрели независимость. Конфуцианец Степа почитал предков и готов был пожертвовать собой для их спокойствия.
После рождения второй дочки и печати в паспорте я почувствовала себя гораздо увереннее. Во-первых, теперь перед зарубежными командировками свекра я приносила ему список необходимых мне и девочкам вещей. Раньше за счет его командировочных пополнялась научная библиотека и делались другие глупости для его коллектива авторов. Один раз я просто взбесилась, когда увидела, что из очередной Англии была привезена бронзовая статуэтка ворона, которую даже в таком миниатюрном виде практически невозможно было оторвать от столешницы в кабинете академика. “Он мне напоминает о бренности бытия!” - ханжески возводил глаза к небу Николай Николаевич-первый. А мне эта чертова птица напоминала о том, что если денег в семье было некуда девать, значит, надо было делиться. Свекор, как ни странно, довольно быстро освоился со всеми нашими размерами и вкусами, я больше не страдала,
В остальном же он, конечно, был примерный семьянин: ходил за хлебом, мыл кухню, учил с дочками иностранные языки и даже никому не нужную латынь, успевал и к лекциям готовиться, и за меня кандидатскую писать. Я водила девочек в школу и в балетную студию, преподавала философию, вечерами наливала себе джин с тоником и занималась самоудовлетворением, я больше не хотела его, он был для меня только использованным спермобанком. Я же продолжала вызывать его интерес, он ходил за мной по пятам со своей тетрадкой для записей и все время неожиданно спрашивал: “Скажи мне, не задумываясь, о чем ты только что сейчас думала?” - “О том, что ты - мудак”, - думала про себя я, а вслух произносила: “О невыносимой легкости бытия”. Степа удовлетворенно хмыкал, делал какие-то пометки и убегал к себе в кабинет.
Жить стало сложнее, денег катастрофически не хватало, несмотря на наши две кандидатские зарплаты и помощь академика, которому впервые в жизни тоже стало несладко. Степа начал одалживаться у своих студентов, которые занялись бизнесом - кто торговал шашлыками, кто держал киоск со жвачками, кто стал поставлять девочек нуждающимся. Академик пораскинул мозгами и стал сдавать внаем открывающимся фирмам помещения своего института, да еще работать за валюту на иностранные государства, раньше это называлось шпионажем. В общем, выкручивались. А тут у Степки начался какой-то прорыв с работой - ни с того ни с чего он стал получать пачками приглашения на международные конференции или даже на чтение лекций за рубежом, может, думала я, он феномен какой? Дочки больше не нуждались в моем сопровождении в школу и кружки, с полной ставки я перешла на полставки, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье, и чуть увеличила дозу потребляемого спиртного. Степу стал волновать мой растущий пофигизм к жизни, и он устроил мне годовую стажировку в одном из университетов США, уверяя, что сам справится с хозяйством и нашими подростками. И я отправилась в страну Ширли Макклейн, к тому времени уже выгнавшей взашей нашего именитого плейбоя, который быстренько написал книгу о том, как сам ее бросил.
Не будет преувеличением сказать, что все мои попытки выучить хотя бы один иностранный язык при помощи Степы, лингафонных кабинетов и курсов при МИДе не увенчались успехом, это уже потом - после моей так называемой стажировки я стала говорить по-английски не хуже тамошних латиносов. В аэропорте Бостона меня любезно встретили, табличку со своим именем, которую держал в руках представитель университета, я нашла и с гордостью прочитала, на этом мои познания окончились. По кампусу меня водили за ручку, иначе бы я умерла с голода и никогда не нашла нужной аудитории. Зачем-то ходила даже в библиотеку, якобы заниматься, и, к счастью, нашла там довольно много литературы на русском языке, что было хотя и скучно, но зато спасением стажировки, по этим источникам я смогла потом составить научный отчет. Самое ужасное, что я не рассчитывала на холодные зимы в Америке, вероятно, спутав этот материк с Африкой, и оделась довольно легкомысленно, мой багаж состоял сплошь из обтягивающих платьев от Диора, привезенных свекром, на меня все пялились, хотя обычно там не замечают, кто в чем одет.
В своих мини-чудах я выбегала курить на улицу. Результат не заставил себя ждать - пневмония. С высокой температурой, в полубреду меня отвезли на “скорой” в больницу. Одинокая и испуганная, инопланетянка без знания языка землян, я пропадала от невозможности выплеснуть на них весь мой стресс от столкновения с их цивилизацией, я только плакала в ответ на их ободрительные улыбки. Меня подключили к каким-то аппаратам, брали анализы, приносили и уносили еду - я отдала приказ своему организму на потопление и почувствовала себя в длинном коридоре, соединяющем мою едва теплящую жизнь с прекрасным будущим в небытии. Второй раз в моей жизни врачи пытались спасти меня - в первый раз я помогала им, проходя через невероятные болевые ощущения, а сейчас я была просто счастлива и совсем не цеплялась за бренное пребывание на Земле, мечтая покинуть свою физическую оболочку и освобожденной улететь на свою звезду.
Потом мне говорили, что я, перестав рыдать от непонимания, дальше только улыбалась, теперь уже у них стали озабоченные лица. Я думаю, что так прошла пара-тройка дней. Ночами меня преследовал какой-то страшный бред: будто бы один из моих докторов приходил ко мне ночью в палату, называл меня Ширли по-английски, потом жадно шарил по моему телу руками, приятно охлаждая или, наоборот, согревая меня в зависимости от моей температуры на тот момент, потом совершались все мои сексуальные фантазии, которые мучили меня еще в Москве, только сейчас я абсолютно явственно ощущала все. От напряжения и удовольствия я как будто теряла сознание, и не было счастливее меня в то время.