Родительский день
Шрифт:
Они целовались страстно, самозабвенно, и она без глупого жеманства не мешала его рукам делать всё, что хочется, а хотелось многого, очень многого, и коротенький ситцевый подол ничему бы не помешал, но Клава на миг отстранилась, решительно и быстро стянула платье через голову, и тут же откинулась на спину, на траву, увлекая Кирилла за собой…
Под платьем и в самом деле ничего не оказалось…
Из нижнего белья, разумеется.
— Ты приходи… вечером… Не забудь… Обязательно приходи… — голос Клавы звучал несколько прерывисто, дыхание до конца не восстановилось.
Понравилось?
Девушка, застеснявшись взгляда Кирилла, устремленного на ее бюст (хотя теперь-то уж чего…), — села вполоборота, чуть отвернувшись, подтянула колени, обхватила их руками, прижимая к груди…
Он смотрел на ее спину: там едва заметными красноватыми полосками отпечатались стебли травы, и прилип зеленый листок, наверное, тот, что она сорвала с ветки, сооружая свою импровизированную карту, — и эти отпечатки, и этот листок показались Кириллу такими трогательными, что захотелось обнять, прижаться, шептать на ухо что-то ласковое, что-то абсолютно бессмысленное и в то же время наполненное глубоким смыслом…
Если Марина…
Клава не совсем верно истолковала значение его взгляда, спросила тихо-тихо:
— Хочешь, я распущу волосы? — И, не дожидаясь ответа, подняла руки, выдернула шпильки, — до сих пор ее роскошная коса была уложена на затылке венцом, чуть сбившимся, чуть растрепавшимся…
Трогательный зеленый листок исчез под упавшей соломенно-рыжей волной, но Кирилл все равно подсел поближе, и обнял, и прижался, и шептал: ласковое, бессмысленное… — но наполненное глубоким смыслом, понятным лишь двоим во всей бескрайной Вселенной.
Потом они вновь целовались — так, словно ничего еще между ними не было, словно всё еще предстояло…
Потом…
Потом наваждение кончилось — то ли оттого, что Кирилл украдкой посмотрел на часы, то ли оттого, что в кустах неподалеку легонько зашуршала какая-то лесная зверушка, не то ежик, не то кто-то еще столь же мелкий…
Клава, тем не менее, бросила на кусты испуганный взгляд, поднялась на ноги. Платьице — скомканное, отброшенное — лежало неподалеку, и девушка торопливо натянула его… Кирилл вздохнул, провожая взглядом то, что исчезло под застиранным ситцем.
Затем, делать нечего, привел и себя в порядок, — подтянул джинсы да застегнул молнию.
Она опустилась рядом на колени, осторожно коснулась его щеки (Кирилл непонятно отчего смутился: ну да, щетина, ну да, двухдневная, — решил, что в Загривье можно пренебречь опостылевшим ежеутренним ритуалом). Клаву его небритость не отпугнула, и она произнесла задумчиво:
— Ты красивый…
Он смутился еще больше (Марина никогда не расточала похвал внешности мужа), хотел сделать какой-нибудь ответный комплимент, но искренний и не банальный в голову не приходил, и Кирилл так ничего и не сказал, она заговорила сама — быстро, жарко, сбивчиво: забери меня отсюда, забери, она ж тебя не любит, я ведь все видела, может и любила когда, но не теперь, забери, все исполню, что ни попросишь, рабой твоей буду, словом не попрекну никогда, что ни сделаешь, только забери, только увези, увези подальше, нельзя тут жить, и нигде так не живут, душно здесь, дышать нечем, я уж привыкла было, а тут ты… глянул, влюбил, —
Кирилл слушал, и отчего-то верил, верил каждому слову, и когда Клава замолчала, представил на мгновение, что все так и есть: он возвращается с работы поздно вечером, и ему не надо опасливо думать, поверит ли жена чистой правде о навалившихся под конец рабочего дня делах, потому что он знает, что дома женщина, которая верит, любит и ждет, любит его одного, и любит по-настоящему , без всяких оговорок, без всяких психологических вывертов, без садомазоштучек… И в кроватках посапывают дети. Их дети.
А самое главное — он будет в доме хозяином.
Хозяином. В доме. Он. В своем.
Все, что Кирилл успел представить за недолгие секунды после сбивчивой речи Клавы, ему понравилось…
— Забери меня… — сказала Клава тихо, с какой-то грустной безнадежностью, словно страстно желала поверить, что он согласится, — но ни на секунду не верила. Глаза ее поблескивали, наполнялись слезами.
Надо ответить, надо произнести одно слово… Коротенькое, маленькое, всего две буквы: «д» и «а»… И все в его жизни пойдет по-другому.
— Я дура, да?
— Все очень сложно… — промямлил Кирилл.
— Я дура… — повторила Клава жалобно. Не спросила. Констатировала факт.
И заплакала.
Время поджимало… Марина вполне могла уже проснуться и озадачиться вопросом: а где, собственно, ее муж? И чем занимается?
Но Кирилл все равно пошел с гривы кружным путем, через всю деревню. Надо немного остыть, проветриться… Казалось, что стоит лишь Маринке всмотреться в его сияющее лицо, подозрительно втянуть носом воздух (хотя никакой сильно пахнущей парфюмерией Клава не пользовалась), — и она поймет всё.
Я ничего о ней не знаю, размышлял Кирилл, шагая длинной загривской улицей (не о жене размышлял, естественно). Ничего, кроме одного: хочется быть рядом — и сейчас, и вообще… Возвращаться же в дом с высоченным крыльцом — не хочется. Неужели это та самая знаменитая «любовь с первого взгляда»?
А может быть, все гораздо проще? — спросил он себя в приступе внезапного скептицизма. Может, дело в том, что у тебя не осталось уже сил находиться рядом с Мариной? И Клава здесь не при чем, на ее месте с тем же успехом могла оказаться любая другая, проявившая минимальную инициативу? (Сам он, пожалуй, после шести лет брака способность к каким-либо инициативам утерял начисто.)
Что, если всё обстоит именно так?
Он не знал…
Если Марина… Если Марина не беременна… — Кирилл так и не закончил эту свою мысль.
Остановился, чуть не доходя до магазина, — того самого, рядом с которым завершилась их вечерняя прогулка.
На куче бревен сидела личность — понурая и небритая. По виду — типичный алкаш, дожидающийся заветного часа. Вас удивило вчера отсутствие ханыг, Кирилл Владимирович? — получите и распишитесь.
Он вдруг вспомнил, что собирался навести справки у местных: нет ли еще каких наследников у дома, принадлежавшего покойному Викентию? — да так и не навел.