Родительский день
Шрифт:
Она не сдастся, но к машине, за аптечкой не пойдет… У Викентия найдутся пластырь и йод, обязательно найдутся, старики запасливы на всякие медицинские штучки… Марина лихорадочно рылась в выдвижном ящике стола, на пол летели пакетики с семенами, и старые квитанции, и даже упаковки просроченных таблеток, но пластырь или бинт не попадался, а искусанная нога болела все сильнее, и боль не позволяла Марине обратить внимания на другое, не столь болезненное ощущение… Затем она почувствовала неладное, и опустила глаза…
И пластырь с бинтом стали не
Потому что все закончилось. Для нее все закончилось. Как глупо…
Почти так она и сказала, вернее, начала говорить:
— Вот и всё… Кира теперь меня…
Не договорила и зарыдала.
Триада восемнадцатая Вера, Надежда, Любовь — и их злая мачеха, Холодная Логика
Ливень закончился. Июньские ливни долгими не бывают.
По крыше «баньки» еще постукивало, все реже и реже…
Теперь уже настолько редко, что продолжать обманывать себя: «Раз уж решил переждать дождь, то глупо вымокнуть в самом его конце», — не имело больше смысла.
Переждал. А теперь иди. Не вымокнешь.
Иди, и настойчиво стучись в первый же попавшийся дом с «алтаевской» антенной над крышей, и дозванивайся в Сланцы… хотя нет, хоть Сланцы и ближе, но другой район, дозваниваться придется в райцентр, в Кингисепп… короче, дозванивайся туда, где есть милиция; дозвонись и скажи несколько слов, а дальше всё закрутится само, закрутится и поволочет за собой, и принимать решения уже не придется…
Надо было встать и пойти, но он по-прежнему стоял на коленях, на утоптанной земле рядом с Клавой. Фонарик рядом, на лавке, положенный очень аккуратно и расчетливо: освещено всё тело, — всё, кроме головы… Об экономии батареек Кирилл сейчас не думал.
Он прощался: может, еще увидит ее, — на опознании, или на похоронах, если на похороны пустят мужа убийцы, но там вокруг будут чужие, и прощаться надо сейчас…
Он прощался с Клавой — с девушкой, которую впервые встретил вчера под вечер, и с которой стал близок сегодня утром, и которую потерял час назад… Даже не просто стал близок, не только в банально-физиологическом смысле, — Клава прочно заняла все мысли…
(На самом-то деле не совсем так, но Кирилл твердил бы и на Страшном суде: да, да, только о ней и думал весь остаток дня, лишь о ней и ни о ком другом, — и не лгал бы, свято уверенный, что так и было. Аберрация памяти.)
Сколько же событий вместилось, впрессовалось в сутки с небольшим…
А потом Кирилл похолодел от одной мысли, от одного предчувствия…. В полном смысле похолодел, ощутил вполне реальный озноб, словно дело происходило не теплой июньской ночью, а ноябрьской, полосуемой свирепым ледяным ветром…
Утром, на гриве, они никак не предохранялись, не до того было, слишком спонтанно все получилось, и он бездумно оставил в Клаве частицу себя. Что, если…
Шанс невелик, но почему-то казалось, что так всё и произошло: в Клаве зародилась, затеплилась новая
Сука-а-а… Псевдобеременная сука… Жаль, что Клава не вырвала колун из твоих ручонок… Жаль, что не твои мозги разлетелись по утоптанной земле.
Надо было прощаться и уходить.
Кирилл всегда считал непонятным и отвратительным обычай — целовать на прощание мертвых. Что за дикость? Того, кто был тебе дорог, уже нет, — так зачем чмокать разлагающуюся органику? Впервые он попал на похороны в девять лет — и с легким ужасом глядел на родственников, по очереди склонявшихся над гробом бабушки Тани… Позже, спустя годы, хоронили отца — и на Кирилла смотрели слишком многие, смотрели с безмолвным ожиданием, пришлось подойти и пришлось наклониться; но мертвой плоти он так и не коснулся, поцеловав воздух в сантиметре от ставшего чужим лица…
Сегодня он понял, ЗАЧЕМ это делают. Последний поцелуй — символическая точка. Точка в конце последней страницы книги чьей-то жизни. И ставят ее, когда трудно расстаться, — трудно захлопнуть обложку и понять, что всё навсегда… Что эту книгу ты уже не откроешь.
Последний поцелуй. Точка. Можно опускать гроб в могилу. Можно встать и выйти из домика, отдаленно похожего на баньку.
Он понял, зачем это делают, и сейчас поцелует Клаву. Впервые коснется мертвого тела, не только губами впервые, вообще… (Старые кости в засыпанных блиндажах и воронках не в счет, там всё совсем иначе.)
Поцелует… Вот только….
Кирилл — искоса, боковым зрением — мельком взглянул на залитое густой тенью нечто , недавно бывшее девичьим лицом. И не одной лишь тенью залитое…
Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Снова взглянул, и снова искоса, но чуть задержав взгляд…
А затем осторожно, не касаясь тела, расстегнул пуговичку на блузке Клавы. Потом вторую…
Доктор, я некрофил?! Да что вы, что вы, батенька, некрофилия — серьезное отклонение психики, а ко мне приходят со своими проблемами здоровые люди, так что ложитесь на кушетку и начнем сеанс, только стряхните, стряхните сначала с брюк кладбищенскую земельку…
Бюстгальтер она опять не надела… До чего же роскошная грудь… была.
Наклонялся Кирилл очень медленно, происходящее напоминало ему некое таинство, некий отдаленный аналог первого причастия…
Коснуться соска, к которому никогда уже не припадет губами ребенок, казалось кощунством, действительно извращением, — он поцеловал чуть выше, в свод груди, и…
И вскочил, словно подброшенный пружиной.
Грудь была холодна как лед…
ХОЛОДНА КАК ЛЕД!
Он подхватил фонарик, он посветил на часы, он вновь склонился над телом — схватил за руку, приложил ладонь к груди, к животу, к шее — быстро и уже без всякого трепета… Метнулся в угол, поднял колун, к которому до сих пор не подходил.