Роковой срок
Шрифт:
Тут же и тени не мелькнуло, однако молодая сарская кобылка под ним ржала на скаку, пугливо порскала в стороны и изредка запиналась на ровном месте, будто он по неосторожности засек оборотня вместо матерого зверя.
Но вдруг поднялся ветер, взметнул пыль и оторвал, сдул пламя светоча, а в ночном, затянутом тучами небе сверкнула молния, и тотчас разразился гром.
Государь отбросил потухший светоч, остановил коня и спешился, ибо не пристало сидеть в седле, слушая божий глас...
И в тот же миг ощутил под подошвами мягких сапог мелкое и напряженное дрожание земли.
Так дрожит тело насмерть перепуганного
А затем последовал сильный, боковой толчок, и лишь навык всадника позволил Урагану устоять на ногах. Этот трепет земли невозможно было испытать, сидя в седле, однако его изведали и взбунтовались кони, и хортье племя, почуяв его загодя, в страхе разбежалось по балкам и прибрежным ивнякам.
Землетрясение было редким в степи, и знак этот не сулил ничего доброго...
По самым крайним срокам Скуфь должна была вернуться из-за Рапейских гор еще месяц назад. Условившись с Важдаем, осенью Ураган привел кочевье к истоку реки Денницы и встал здесь станом, чтоб встретить сватов и невест. У него была смутная надежда, что дева-конокрадка, назвавшаяся жрицей Чаяной и однажды спутавшая его шелковой нитью, и есть рапейка, на что указывали ее светлые волосы, ладный стан и высокий рост. А то, что они промышляют разбоем, еще ничего не значило, ибо по закону степь принадлежала всем, и одни разводили и выкармливали коней, а другие угоняли их или резали, как волки. И ничего в том не было зазорного, каждый добывал пищу, как ему заповедано было предками и роком, и каждый защищал ее, как умел.
Ко всему прочему, на то указывала левая рука Тарбиты, начертанная на земле. Ведь у рапеев могли пасть кони, и теперь они вынуждены брать жертву с саров, чтоб добраться к себе, за Рапейские горы.
А еще то, что нигде более не было таких вольных людей, похожих на Чаяну – ни в полуденной, ни в полунощной стороне, ни за морями, ни за горами.
И думалось государю, что Скуфь, добравшись до Рапеи, стала сватать невест, но Владыка этой страны, а может быть, и Владычица, замыслили убедиться, суще ли Сарское государство, какие ныне там нравы. И послал их царь под личиной конокрадов ватагу своих лазутчиков, среди коих были и девы. Одну из них, а может, и впрямь жрицу пьющих солнце, и узрел однажды Ураган, проснувшись на берегу реки. Посмотрела Чаяна на сарского государя, и поскольку пришелся он ей по нраву, то ватага эта отправилась назад, в свою землю, дабы сказать добро сватам.
Отчего-то ведь прекратилось конокрадство по всем кочевым путям в единый день!
Но если это рапеи, блюдущие законы совести и целомудрия, то почему они обнажаются, дабы смутить пастухов и стражу? Ведь им должно быть стыдно показывать свою наготу! Или все же лгут лукавые парфяне и порочат чужеземных конокрадов, дабы самим оправдаться и подчеркнуть свое целомудрие?
Если это были лазутчики пьющих солнце, то ждать Скуфь осталось недолго. И опаздывает она потому, что не скачет во весь опор, меняя лошадей на подводных, а идет с великим обозом, в коем едут беловолосые рапейки.
А добро бы было сотворить вено, как в стародавние времена, на кочевом пути и зачать наследника не в дворцовых палатах, а под ясным солнечным небом, среди буйных степных трав в истоке Денницы, на берегу которой Урагану встретилась Чаяна...
Едва кочевье остановилось на последней стоянке, развернув дышла и оглобли в обратную,
С той поры, когда его пытали беззаконные и заклеймили чело, брат все стал совершать в великой тайне, даже то, что скрывать не следовало.
Государь встревожился, не зная, что заставило наместника стольного града скакать день и ночь, меняя лошадей, в течение шести дней – на таком расстоянии ныне был кочевой стан от Казара. Изнемогший от дороги брат лишь выпил кубок хмельной суры и в тот же час повалился спать, не обронив ни слова, и это немного успокоило: если б что-то случилось, поведал бы сразу.
Восстав же ото сна, Кочень потянулся и сказал:
– Далеко ты ныне откочевал! Когда же в теплую степь пойдешь?
– Дождусь птицу Сирин и пойду, – осторожно проговорил Ураган. – А что ты приехал?
– Купеческие корабли у наших берегов на якоря встали, – сообщил он. – Тебе же до Казара – месяц пути.
– Подождут, если хотят коней купить.
– И то верно, – согласился Кочень. – Чем долгожданнее товар, тем дороже.
– Прикажи купцам сняться с якорей и встать к причалам, – велел Ураган. – И платы не бери.
– Приказывал, да не все желают чалиться, – развел руками брат. – Несколько десятков кораблей только встали, кто с товаром пришел. А триста в двух поприщах от берега. Говорят, мол, высоких волн опасаемся. Их гадатели и астрологи пророчат скорую бурю.
– Верно думают, обманем и плату возьмем.
– Так могут думать те, кто сам хочет обмануть, – заметил Кочень. – А где у тебя Скуфь ныне?
Этот вопрос насторожил государя, ибо послышалось в нем не праздное любопытство, а скрытая озабоченность. Ураган любил младшего брата и оберегал его от опасностей, особенно после войны, когда тот пострадал от князей-изгоев; Кочень же, в свою очередь, платя за это добром, всегда старался избавить его от лишних хлопот. В учебу и помощь брату государь оставлял своего приемного сына Ровена, наказывая повиноваться ему, как себе.
И вот теперь Урагану показалось, будто что-то случилось с приемышем, который вырос отважным, смелым паром и, будучи еще юным, отчаянно сражался с Дарием, водя за собой конницу в ночные вылазки. Потому не по возрасту государь огласил его ярым мужем и поставил в голову городской и степной стражи.
Еще год-два, и Ровен стал бы воеводой наравне с Важдаем.
– Все ли ладно в Казаре? – вместо ответа спросил Ураган. – Не ждешь ли набегов на стольный град?
– Не волнуйся, брат! – засмеялся тот, угадав, что хочет услышать государь. – Ровен стережет Казар и с суши и с моря. Достойный вырос муж. Кочуй спокойно, а я в стольном граде сам управлюсь. И корабли поставлю к пристаням, как ты велишь.
После войны с Дарием государь был осторожен и потому спросил:
– А с чем пришли те, что на якорях стоят?
– Порожние, оттого и не хотят к причалам, – бездумно ответил Кочень.
– Неужто купцы на кораблях остались?
По обыкновению, заморские гости после долгого плавания стремились покинуть корабли и встать на постой в выстроенных для этого домах, кои назывались гостиницами.
– Остались, дабы не платить.
– За постой платы не бери, – приказал государь. – И объяви это купцам.