Роковой выстрел

Дойл Артур Конан

Она сливалась с горизонтом, освещенным заходящим солнцем; на багряном фоне его там и сям рисовались резкие очертания скал.

– Да, повторяю вам еще раз, - сказал Чарли, подходя к окну, - прямо позорно терять такой вечер.

– К черту его!
– сказал Джек Дэзби.
– Что за подчинение погоде? Мы с Фан остаемся на софе - правда, Фан?

Молодая девушка подтвердила свое намерение не покидать устроенного ею из подушек софы гнездышка, сопровождая свои слова задорным взглядом по адресу брата.

– Ваши поцелуи - чистая распущенность,

правда, Лотти?
– смеясь, обратился ко мне Чарли.

– О, да, - и скверная распущенность, - согласилась я.

– А между тем я отлично помню время, когда Дэзби был первым ветрогоном во всем Девоне. А посмотрите-ка на него теперь, Фанни, Фанни! Вот оно женское-то влияние!

– О, не огорчайтесь на его слова, моя дорогая, - заговорила из своего угла моя мать.
– Я знаю по опыту, что для молодых людей очень полезна умеренность. Мой бедный Николай всегда держался этого мнения. Он каждый вечер перед тем как лечь в постель, делал на коврике несколько больших прыжков. Я не раз указывала ему на опасность подобных упражнений, но он упрямо держался их, покуда однажды вечером не упал на каминную решетку, причем порвал себе мускул на ноге, что сделало его навеки хромым, так как доктор Пирсон принял это за перелом кости и наложил на ногу гипсовую повязку, от которой пациенту свело ногу в колене. Ошибку докторского диагноза приписывали тому, что он был в то время очень нервен; его младшая дочь чуть ли не в самый день несчастья проглотила медный пятак.

– У моей матери была странная привычка уклоняться во время рассказа в сторону, так что по временам нелегко было вспомнить предмет, вызвавший ее речь.

Но на этот раз Чарли постарался запомнить его, надеясь извлечь пользу из слов старушки.

– Ваши слова - святая истина, миссис Ундервуд, - заметил он, - мы весь день не выходили из дому. Послушайте, Лотти, в нашем распоряжении еще целый час до сумерек. Я уверен, что ваша мать не найдет возразить мне ни слова, если я предложу пройтись половить форелей.

– Только закутай себе чем-нибудь шею, дитя мое, - сказала мама.

– Хорошо, дорогая. Я сбегаю наверх и возьму шляпку.

– А на обратном пути мы сделаем чудесную прогулку на заходе солнца, продолжал Чарли, покуда я направлялась к дверям.

Когда я вернулась, то увидала, что мой жених с нетерпением ждет меня с удочкой в руках.

Мы прошли через лужайку мимо окна, в котором были видны три ехидно улыбающиеся лица.

– Поцелуи - это чистый разврат, - сказал Джек, с задумчивым видом разглядывая облака.

– О, да, и скверный разврат, - подхватила Фанни.

И все трое расхохотались, да так, что разбудили мирно дремавшего полковника.

Мы слышали, как они наперерыв старались объяснить свою шутку полковнику, который никак не мог сообразить, в чем дело, именно благодаря их усердию.

Мы пробежали по тропинке до калитки, выходившей на дорогу к Тэвистоку.

Чарли на минуту остановился соображая куда идти.

О, если бы мы

знали тогда, что от этого направления зависит вся наша судьба!

– Что ж, пойдем на реку, дорогая, - сказал он, - или предпочтем ей какой-нибудь ручеек?

– Как хотите - мне все равно.

– Отлично. Я подаю голос за ручейки. Кстати, удлинится и наш обратный путь, - прибавил он, окидывая любовным взором небольшую, закутанную в белую шаль фигурку, что шла рядом с ним по дороге.

Ручей, который мы выбрали, орошает наиболее безлюдную часть местности.

При выходе с дороги на тропинку мы находились в нескольких милях от Тойнби-Холла; но мы были молодые и сильные люди и потому тронулись в путь, не обращая внимания на попадавшиеся нам камни и кустарники.

Во время пути мы не встретили ни души, если не считать девонширских овец, которые с любопытством глядели на нас и долго провожали нас глазами, точно стараясь угадать, чего ради мы попали в их царство.

Когда мы добрались до ручейка, с шумом вытекающего из ущелья с отвесными боками, устремляясь зигзагами к Плимуту, было уже совсем темно.

Перед нами высились два огромных массива скал, между которыми капля за каплей сочилась струйка воды, образовавшая у подножия их глубокий тихий пруд.

Это место было всегда любимым уголком Чарли. Днем оно, действительно, должно было быть очаровательно, но теперь, когда в кристальной воде отражались серебристые облики восходящей луны, перемежающиеся с черными пятнами теней от скал, - теперь это место совсем не годилось для пикника.

– Дорогая моя, я лучше откажусь на этот раз от ловли, - заявил Чарли, когда мы уселись рядом.

– О, да, - вздрогнув, согласилась я.

– Итак, мы передохнем здесь, а потом пустимся в обратный путь. Но вы вся дрожите, вам холодно?

– Нет, - ответила я, стараясь овладеть собой, - мне не холодно, но... но мне немножко страшно. Конечно, это очень глупо с моей стороны.

– Черт возьми!
– сказал мой жених.
– Я не нахожу в этом ничего удивительного, так как и сам чувствую что-то неладное. Журчанье этой воды напоминает мне хрип умирающего.

– О, не говорите таких вещей, Чарли! Вы пугаете меня.

– Ну, ну, моя дорогая, нечего предаваться черным мыслям, - со смехом сказал он, видимо, желая вернуть мне бодрость.
– Пойдемте прочь из этого места, где пахнет кровью, и... Смотрите, смотрите! Боже мой! Это что такое?

Чарли покачнулся, и глаза его направились на другой берег ручья, который был выше того, на котором сидели мы.

Лицо Чарли было смертельно бледно.

Я уже говорила, что ручей, у которого мы сидели, находился у подножия скалистого массива.

На самой верхушке последнего рисовалась высокая черная фигура мужчины, смотревшего вниз, в отвесный обрыв, на дне которого мы сидели.

Луна как раз осветила гребень скалы, и на его посеребренном фоне резкими угловатыми очертаниями выделялся силуэт неизвестного.