Роковые письма
Шрифт:
На ходу офицер несколько раз покачал красивой черноволосой головою.
— Ну и дела, — пробормотал он, точно продолжая прерванную беседу с самим собой. — Слава Богу, что все так сложилось. А ведь ты-то, Володька, дурак дураком был. Ведь если б не эта мелочь… не мелкая деталька — и случилось бы уж совсем непоправимое!
Он вновь покачал головой и вдруг неожиданно улыбнулся — широко и изумленно.
— Вот недаром говорится: в тихом омуте непременно черти сыщутся. Даром, что эдакая… тихая обитель. Поистине счастлив твой день,
И он с размаху хлопнул себя по ляжке, что выражало сейчас, должно быть, его высшую степень восторга и изумления. После чего скрылся в здании вокзальчика.
А детина тем временем грузно поспешал без дороги, сугробами в другую сторону. При этом он поминутно оглядывался на офицера и сокрушенно качал головою в косматом треухе. А над станцией падал тяжелый серый снег, но чуду техники — телеграфу его мокрые грузные хлопья не были помехой.
9. ОТ ПОДОЗРЕНИЯ ДО ПРОЗРЕНИЯ
«Нечто срочное, по службе, и оттого в высшей степени неотложное».
Ишь ты!
Весь оставшийся день эта фраза не шла у Маши из головы. И даже не столько потому, что за ней крылась какая-то важная тайна капитана Решетникова. Нет, в этих словах было что-то еще. Нечто очень знакомое.
— Где же я это слышала? Кто же это мне сказал? — неустанно твердила она до самого вечера. Так что у маменьки едва не возвернулась только-только успокоившаяся мигрень.
— Что ты все время бормочешь? — озадаченно поинтересовалась она после того, как дочь несколько раз прошла мимо как сомнамбула, никого не видя и ничего не замечая. Но Маша лишь сердито замотала головой, напряженно вспоминая, вертя на языке и склоняя загадочную фразу на все лады.
«Нечто срочное… и оттого…»
Нет, но ведь и вправду — чертовски знакомо!
Вслух Маша никогда не чертыхалась, разве что при падении с салазок на крутых ледяных листвянских горках. А вот про себя — сколько угодно, и с удовольствием. Все-таки далеко мне еще до истинно благородной натуры, пожурила себя Маша. Но — мягко и необидно, как, впрочем, и всегда. И вновь обратилась мысленным взором к злосчастным семи словам капитана Решетникова.
Она и сама не знала, отчего эта на первый взгляд мало что значащая фраза похитила ее покой. Так что даже спросила у папеньки, который только что воротился, довольный быстрой ездой, раскрасневшийся и с мокрым снегом на плечах. Разумеется, спросила чисто теоретически, без упоминания имени Владимира Михайловича.
— Ну что тебе сказать, милая… — рассудительно изрек Петр Викентьевич. — Чтобы вспомнить что-то, я обычно рисую проблему в виде чертежа. Или схемы, диаграммы, графика, наконец…
Маша попыталась представить слова капитана, засевшие в сознании острой занозой, как посоветовал папенька, но у нее ничего не вышло. В чем она тут же и призналась отцу.
— Значит, у тебя не логическое, а гуманитарное, образное
Маша зажмурилась изо всех сил, но никакой картинки, гравюры или самой малой миниатюры на тему решетниковских слов так и не предстало перед ее мысленным взором. Только красные круги на черном фоне, которые плавно покачивались, а иногда медленно перетекали один в другой.
— Нет, папенька. Ничего не выходит, хоть ты тресни! — капризно поджала губки девушка.
— Ай-яй-яй, — притворно погрозил ей пальцем Петр Викентьевич. — Как не стыдно так выражаться? А еще благородная девица, истинное слово.
— Никакая я не благородная, — в сердцах бросила Маша. И тут же с тоскою представила, как папенька с маменькой сейчас в один голос примутся дружно читать ей нотации и вести назидательные беседы об их знаменитом и знатном роде Апраксиных. Послушать их, так благородства у Апраксиных — выше крыши и еще до Юрьевских огородов хватит. Почему же они живут в Залесном, а не в Петербурге, где вращаются все столичные штучки высшего света? Или на худой конец хотя бы в Москве?
Но папенька ничего не сказал ей нравоучительного. Лишь вздохнул устало, посмотрел на дочь внимательными, близорукими глазами и предложил:
— Ну а уж коли и с картинками не выходит, просто напиши. Только мысленно.
— А это как? — озадаченно спросила девушка.
— Ничего сложного, душа моя. Представь, как ты пишешь в воздухе то, что тебя беспокоит. Или еще лучше — как эти слова возникают сами. И тогда уже смотри — по почерку, форме букв, цвету, — нет ли чего знакомого.
Он ласково обнял дочь и откашлялся.
— А сейчас извини, Машенька, мне надо немного отдохнуть. Да и перекусить не мешало бы.
Он направился в свой кабинет, но на пороге обернулся и спросил, причем нарочито равнодушным, рассеянным тоном:
— Кстати, а как там наш капитан? Решетников? Скоро ли у нас объявится?
— Только сегодня был, — буркнула Маша. — Я ему показывала картинки из твоих иллюстрированных альбомов по всяким дорогам да мостам. Я скучала, а он ничего, живо всем интересовался и даже задавал вопросы. Но что я ему могу сказать? У меня ведь ни математического, ни образного мышления. Так, буковки одни…
— Ну-ну, не надо так огорчаться, — успокоил ее Петр Викентьевич. — Нужно только постараться, сделать над собою усилие. И тогда все получится, вот увидишь.
— Правда? — уже примирительным тоном уточнила Маша.
— Конечно, душа моя Машенька. А какая жалость, что Владимир Михайлович меня не дождался! У меня ведь есть для него одна чрезвычайно интересная закавыка.
«Закавыка» у Петра Викентьевича в переводе с путейского означала очередную ошибку в чертеже, неправильно спрямленный маршрут или нечто подобное из его инженерной практики.