Ром
Шрифт:
«Ты и сама знаешь, что являешься частью моей жизни, ты необходима мне, как все мои воспоминания, все мои фамильные черточки. У нас, я верю в это, получится воссоединить наши разделенные жизни. И я все мечтаю об одном: я хочу иметь ферму, белый домик в Перигоре с лугом и землей вокруг него. Там я с удобствами поселил бы моего старика отца, старушку мать и сестер своих… И — о да, я хочу претворить в жизнь эту мечту. Вот это и называется счастьем…
Все Гальмо — один клан, и они должны жить вместе».
Читая это письмо, сперва
Меня это ничуть не разочаровывает.
Простая поездка в город, где родился Гальмо, помогает понять эту жилку в характере.
Я провел там несколько недель в разгар зимы.
Монпазье, подобно американским городам, город геометричный. Улицы пересекаются под прямым углом, а все вместе образует правильный прямоугольник.
План этого города привел бы в восторг Ле Корбюзье.
Но на этих улицах, спланированных с такой аккуратной точностью, царит безжизненность. Это геометрия другого века.
Прочные стены, сводчатые парадные — а кругом мусор и грязь. Кажется, вот наступит комендантский час — и западня ждет вас на каждом углу. Вокзалы расположены на расстоянии 17 и 32 километров… Монпазье — замкнутое в себе, сплоченное целое. Каменный мешок, блок из очень, очень древних камней.
Великая теория Видаля де ля Блаша ясно объясняет суть. Человек творит среду, а потом среда, в свою очередь, формирует его самого.
Монпазье — старинная каменная крепость, основанная в 1284 году де Грайи, начертившим ее план и потребовавшим строжайшего его соблюдения. В 1905 году Министерство изящных искусств постановило считать каждый «угол» этих мест памятником истории.
А потом?
Шатаясь по этим самым углам, я и вправду ловил себя на ощущении, что никакого Нью — Йорка, никаких Парижа, Москвы, Пекина вообще нет на свете.
Земля «Кроканов». [7] Кроканы боролись за свою независимость. Соседи их ничуть не волновали. Они ввязывались в войну то против короля Франции, то против короля Англии. Места у самой границы. Удобно для набегов. Здешние католики, ревностные, были такими же фанатиками, как и гугеноты.
У женщин на подбородках часто пробиваются волосья. Они ревнивые, крупные, властные. Вы словно попали в первобытный мир. Совсем недалеко земли Лез-Эйзи. Там еще есть пещерные жители. Зима долгая. Едят до отвала. Пьют беспробудно. Все тут сурово, жестоко, страшно дико… Чернолесье Перигора с его древними обычаями, которые продолжают жить… Но есть и ежегодное состязание на звание самого отъявленного вруна этих мест, ибо, что ни говори, а тут все-таки Гасконь.
7
Кроканы (фр. Croquants — мужичье, простонародье) — участники крупного антифеодального восстания во многих областях Франции, растянувшегося более чем на полвека — с конца XVI до середины XVII века. Активное участие в народных выступлениях принимали жители
Вот она, родина Жана Гальмо, и вот как он описывает ее в письме:
«В моих краях, в Перигорском чернолесье, живет замкнутая каста — аристократия, веками избегавшая любых связей с миром. Небогатые дворяне в моей родной земле женились на таких же, как они сами; и теперь они на самом деле тесно связанная между собой семья, единая, с одинаковой и абсолютно незамутненной кровью.
Дворяне Перигора сохранили нетронутой свою породу со Средних веков, и сейчас они образуют небольшую касту деградирующих деревенских жителей; они вымирают, падая под тяжестью своих зобов, скошенные золотухой, растоптанные собственным слабоумием».
Но Жан Гальмо не верит в смерть…
Перечитайте в «Какая необыкновенная история…» или «Жил меж нами мертвец» те страницы, где Жан Гальмо говорит о гвианских лесах, о своихлесах.
Подумайте о тех племенах индейцев, на которых всегда с удовольствием отдыхало его воображение.
В самых потаенных глубинах лесов спрятали они свою независимость. Они распахали поляны, возвели семейные хижины, зажгли в них очаги. Это обитаемый островок, маленький, затерявшийся в зеленом, зеленом, зеленом однообразии необъятных экваториальных лесов…
Простую и безыскусную жизнь ведут карибские индейцы в своем таинственном убежище. Они сохранили первобытные нравы и много — много верности. Всеми их чувствами правит ощущение высшей справедливости. Они не боятся смерти, ибо совершенно свободны от какой бы то ни было идеи божественности… Вот о чем мечтает и всегда будет мечтать Гальмо.
У дикарей есть и музыка. Они исполняют ее, чтобы сообразно своим необычным законам и способом, превосходящим всякое воображение, выразить тайны их первобытного существования. У них свое представление о гигиене. У них мистическое чувство ориентации в пространстве. Кто из путешественников не слышал, что индеец способен передавать мысль на расстоянии и что он может общаться с дорогими ему существами из любого места джунглей….
Гальмо в беседах случалось рассказывать о птичьих танцах, которые он видел сам…
Эти признания поэта (а разве люди дела не поэты по преимуществу?) приоткрывают нам, по какой наклонной плоскости неуловимо скользило его воображение, пытаясь установить незримую связь между всем, что было дорого его сердцу, между старинным городком, затерявшимся в лесах Дордони, пахнувших трюфелями и каштанами, и индейской деревушкой, укрывшейся в девственном лесу, в сырой тени, источающей запахи мускуса и дождя.
IV. ПРИКЛЮЧЕНИЕ?
В конце 1906 года Жан Гальмо подал прошение об увольнении из «Пти Нисуа». М. Е. Кристини, его шеф-редактор и друг, рассказывает, что как-то он встретил в редакции Гальмо в обществе Жана Лоррена.
— Гальмо хочет уехать, — сказал ему знаменитый писатель. — Его, как всех гасконцев, терзает чисто латинская черта — охота к перемене мест. Даруйте ему свободу. Он тут задыхается.
Не забавно ли — Жан Лоррен, написавший «Преступление богачей», отправляет Гальмо искать счастья в Гвиану и в некотором роде указует ему дальнейший путь?