Романы
Шрифт:
«Не закалишь, верно, женского сердца – не железное!» – думает про себя Алмаз, гонит коня, бьет чумбуром в хвост и в голову.
Лежат серые туманы над Днепром, не волнует их ветр, не гонит к морю. Чуть слышно, как перекликается стража вокруг Ровни, эхо не ловит звуков, не играет ими, не заносит в даль.
На восходе ночь борется с рассветом. В стане рати Новгородской все еще мирно.
Пробудился Воевода, лежит еще на медвежьей попаломе, замышляет гибель Ровне. Вдруг послышался
– Стерегись!.. к бою! – вскричал вдруг Воевода, вскочив с земли и выбегая из шатра. – К бою! – повторил он сторожевым и трубачам, стоявшим возле шатра.
Загремел кривой рог; да глухи звуки.
Медленно собирается в строй дружина.
И вот раздались звуки рогов и крики с поля. Скачут со всех сторон сторожевые воины. Поднялась суматоха.
«Враги, враги! – раздается по стану. – Чу! стонет земля под конскими копытами!»
А туман расстилается, зги не видать.
И вот зашипела туча стрел; гикнули тысячи голосов в долине. Валит рать, как черная волна, разливается морем, топит Новгородскую силу. Звенят тысячи щитов в один удар, новая туча стрел уныло пропела между всполошенными рядами.
Опала душа Новгородская, умолкли руки, поникло оружие…
Но шлет бог защиту… Мчится Царь-Царевич, золотая броня путевым прахом покрыта.
Врезывается он в толпы Ордынские, топчет конем тысячи, гонит душу от тела.
– Стой! – раздается к нему из толпы грозный голос. – Не руби моей рати, не топчи конем! выходи, золотая броня, на вороную!
Разъярился Царь-Царевич на дерзкого, заносит меч, махнул, отсек край щита.
– О, молод, удал! ну, держись на седле, изведай меч Пана Гетмана Ордынского.
А новый удар Царь-Царевича упал уже на шлем противника; разлетелся шлем надвое, обнажилась бритая голова с седым чупом.
Туман раздался.
Вскрикнул Царь-Царевич; поник меч в его руках, не отразил удара противника; посыпались кольцы золотого панциря… и скатился Царь-Царевич с седла на землю, и заклубилась кровь ручьем.
– Забочьте рану, смертельна ли! – произнес гордо Ордынский Гетман к людям своим, возглашавшим уже победу.
Бросились люди Гетманские к Царю-Царевичу; одни снимают шлем с головы, другие расстегивают броню, распахнули бехтерец…
– Царь-Царевич! – вскричали одни.
– Жена! – вскричали другие.
И все смолкли от ужаса и удивления.
Выпал из рук Гетмана окровавленный меч, соскочил Гетман с коня, взглянул в закатившиеся очи, как ворон голодный… и грянулся на обнаженные перси своей дочери, скрыл их собою от позора людского.
«Не к добру ты слетел с золотого гнезда, белый орлович наш Гетман!
Упоил нас не славой – слезами! в добычу дал черное горе!
Утолил не чужой кровью жажду и слег на конечное ложе!»
Уныло пели Ордынцы,
Пала последняя твердыня Ярополкова; сбирается он с поникшей головою в Киев.
Доходят до Рокгильды тайные слухи, что в Киеве не будет пощады Ярополку; с ужасом припоминает она слова мнимого Владимира: «Я убью его! добуду твой обруч! исполню волю твою!»
– Мою волю! – повторяет она и шлет к Князю просить дозволения прийти к нему.
С нетерпением ожидает ее Светославич.
Она входит. И он… ни слова не может произнести от радости, торопится к ней навстречу…
А Рокгильда медленными, слабыми шагами приближается к нему, падает пред ним на колена, преклоняется к полам одежды.
– Буду твоею… но не убивай своего брата!.. – едва произносит она.
– Моя! – повторяет Светославич, приподняв ее с земли и сжимая в своих объятиях. – Ты моя, и Царство мое же!.. Ты не изгонишь меня, не скажешь, как Вояна: «Ты мой, и Царство мое же?»
Непонятны для Рокгильды эти слова.
– Правда… ты не мой… а я твоя… я рабыня твоя! – говорит она голосом обиженной гордости.
– Сбрось же, сбрось черный покров свой!..
И Светославич сорвал с Рокгильды покров; жаждущие уста готовы были коснуться к ее ланитам…
Но вдруг очи его остановились неподвижно на Рокгильде, голова тихо отдалялась от лица ее, руки от стана.
– Это не она! – вскричал Светославич исступленным голосом.
На звуки его голоса вошли два Гридня.
– Не она! – повторял Светославич. – Ведите прочь от меня!
«Не она!» – отдавалось в душе Рокгильды; в очах ее темнело, дыхание становилось реже и реже, стесняло грудь, голова падала на плечо.
Гридни поддержали ее, понесли под руки.
Но гордость Рокгильды не допустила ее до бесчувствия; скоро очнулась она и с презрением оттолкнула от себя Гридней.
– Я спасу Ярополка, я отмщу за смерть отца и братьев! – повторяет она без голоса дрожащими устами. Отбрасывает двери в Гридницу, и первый предмет, поразивший ее взоры… струя крови на белодубовом полу.
Рокгильда закрывает лицо руками, бежит вон. «Убийцы, убийцы живут здесь!..» – говорит ей все. В сенях толпа людей остановила ее.
– Милости просим, милости просим! – слышит она. – Князь ваш Ярополк остался гостить у Князя в палате, а вас ласковый наш Князь указал честить и кормить в палате Боярской!
Рокгильда содрогнулась от ужаса, она поняла слова злодеев.
– Идите, идите на зов их, несите свои головы злодеям!.. Не видать уже вам Ярополка, не величать и не славить живого! – вскричала она, упадая без чувств на руки своих Боярынь, которые ожидали ее в сенях.
Толпа Бояр остановилась в недоумении.
– Милости просим, милости просим! – повторяют люди Княжеские гостям. – То полуумная Княжна Полоцкая.