Ромашка
Шрифт:
— Это у вас, Павел Нестерович, рецидив после чтения научно–фантастических романов, — ответил, смеясь глазами, Горяев. — О, если бы мне сейчас подбросили парочку невидимок, хорошо знающих немецкий язык… Я одного из них к самому Адольфу подсунул бы! К сожалению — идеализм, утопия.
Горяев развел руками.
— Прибедняетесь, товарищ подполковник, — шутливо пригрозил ему толстым пальцем генерал. — Помнится мне, вы сами лет восемь были на положении невидимки. И в очень, очень тонкие щели проникали…
Глаза Горяева на мгновение стали грустными.
— Было. Не будем тревожить тех далеких
Обменявшись этими, только им полностью понятными намеками, они замолчали минуты на две. Видимо, прошлое Горяева было хорошо известно генералу, и он сказал, прерывая молчание:
— Ну, вам, Владимир Георгиевич, стыдно нарекать на судьбу. Дай бог каждому нашему разведчику хотя бы сотую долю того успеха, какой выпал вам. Да и сейчас, за этим столом, вы, пожалуй, стали более грозным оружием против врага, чем бывший владелец ювелирного магазина белоэмигрант… Юрий Вадимович Лясковский. Вы это прекрасно понимаете. Ну, показывайте, что вы предлагаете в Полянск для Тихого.
Горяев подал папку.
— Как? — удивился генерал. — Только одна кандидатура? Ведь я просил, чтобы вы подобрали несколько.
— Я полагаю, что и одной будет достаточно.
Генерал нахмурился. Не раскрывая папки, он досадливо забарабанил толстыми пальцами по обложке.
— Владимир Георгиевич, — сказал он строго, — я ценю ваш большой личный опыт разведчика и ваши знания, но мне кажется, что на сей раз вы не поняли своей задачи. А задача крайне ответственна. Командование требует от нас точных и оперативных разведданных о Полянске. Эго, во–первых, крупный железнодорожный узел, во–вторых, — большой аэродром. Тихий получил четыре радиопередатчика. Как видите, технически он оснащен великолепно. Работу узла Тихий освещает подробно и своевременно — там у него своих людей достаточно. Но с аэродромом у них не клеится. Сведения неточные, путаные. Два его человека на аэродроме провалились.
— Три… — тихо произнес Горяев. — Пушинка, Журавель и шофер Бублик.
— Да, совершенно верно — три, — согласился генерал. — Пожалуйста! Счастье, что Тихий искусно наладил конспирацию и провалы оказались для него неопасными. Но, видимо, Тихий нервничает и боится аэродрома. А сведения об аэродроме — главное. Противник хорошо маневрирует своей авиацией. Он собирает ее в кулак то на одной группе близко расположенных друг от друга аэродромов, то на другой и неожиданно делает массированные удары на таких участках, где их менее всего ожидают. И впечатление такое, как будто у гитлеровцев раза в два или три больше самолетов, чем на самом деле. Мы должны направить Тихому для аэродрома такого человека, который бы на долгое время исключал возможность провала и обеспечивал точную, своевременную информацию. Поэтому я и просил вас подготовить несколько кандидатов, чтобы иметь выбор, а вы, Владимир Георгиевич, даете мне одну папку.
Горяев слушал генерала, слегка наклонив голову. Он стоял за столом у своего кресла и смотрел на абажур лампы. Отношения между генералом и подполковником были дружественные, сердечные, но это обстоятельство не учитывалось и не имело
— Павел Нестерович, я все же попрошу вас ознакомиться с этим личным делом.
Генерал на мгновение задержал взгляд на лице Горяева, недовольно хмыкнул и, надев очки, раскрыл папку. Фотографии, прикрепленные к внутренней стороне обложки, привлекали его внимание, но разглядывал их он как–то неодобрительно, придирчиво.
— Это что же? Везде одна и та же? Как ее… Оксана Трофимовна Стожар?
— Да, — ответил Горяев и добавил сугубо официально: — Разрешите закурить, товарищ генерал?
— Курите… — генерал рассеянно вынул из кармана пачку «Катюши» и положил на стол.
Но Горяев вынул папиросу из своего портсигара.
— Ну что ж, сниматься умеет девица, — сказал генерал. — Очень у нее по–разному получается.
— Да, она прекрасно владеет своим лицом, умеет буквально перевоплощаться.
— Перевоплощаться… — хмыкнул генерал. — Этими перевоплощениями перед объективом аппарата меня не удивишь. Ведь любая девчонка, поступающая в киноинститут на актерский факультет, представит такие фотографии, что только ахнешь! Нет, я хотел бы посмотреть, как она перед гестаповцами будет перевоплощаться.
Горяев молча положил перед генералом газету с маленькими, еще сырыми фотографиями и подал ему лупу в медной оправе.
— Ого! — воскликнул генерал, как только увидел на фотографии девушку, стоящую под руки с двумя офицерами. — Это тоже она, Оксана?
— Она.
— Молодец! Ничего не скажешь. Правда, офицеры — не гестаповцы, а летчики, но это уже снимок настоящий…
— Гестаповец был рядом, — сухо улыбнулся Горяев. — Он фотографировал. А вот он сам во всем своем великолепии. Некий оберлейтенант Герман Маурах.
Подполковник пододвинул генералу еще несколько маленьких фотографий. Толстое стекло лупы увеличило фигуры на одном из снимков, и перед глазами генерала предстал гестаповец Маурах, целящийся из пистолета в затылок старика. Кресло заскрипело под генералом. Слегка побледнев, он поправил очки на носу и, стиснув зубы, начал внимательно, одну за другой, рассматривать сквозь лупу фотографии.
Наконец он отложил лупу в сторону, вынул платок и протер стекла очков.
— Какой мерзавец, какой потрясающий мерзавец! — произнес генерал тихо. — Это… Признаюсь, я не могу понять. Это какое–то болезненное любование своим зверством. Людоед!..
— Это — садизм, — сказал Горяев и сжал зубы. — Вот у такого молодчика побывала в когтях наша молоденькая разведчица. И, представьте, улизнула.
— Да–а! — генерал откинулся на спинку кресла. — Оч–чень интригующие снимочки. Садитесь, Владимир Георгиевич. Сейчас я познакомлюсь с личным делом, но я сперва хотел бы узнать историю этих снимков. Как они попали к вам?
— Разрешите, товарищ генерал, рассказать вам всю историю. Она не займет много времени. А документы… документы не всегда дают точное представление о человеке.