Ронья, дочь разбойника
Шрифт:
Но в ту же самую минуту она услыхала какой-то рев. Так отчаянно реветь и рычать мог только Маттис. Да, вот и он сам, ее Маттис, он шел там вместе со своими разбойниками, их факелы пылали среди деревьев, а рев и крики Маттиса эхом отзывались в лесу:
— Прочь, серые карлики! Убирайтесь к черту, пока я вас не укокошил!
И тут Ронья услыхала, как ударялись о землю маленькие тела, бросавшиеся вниз с валуна. При свете факелов она увидала их, серых маленьких карликов, которые спасались бегством, а потом исчезли в темноте.
Усевшись на кожаный мешочек, она съехала, как на санках, с крутого обрывистого валуна. А
— Теперь ты знаешь, что такое серые карлики, — сказал Маттис, когда они сидели у очага и грели холодные ножки Роньи.
— Да, теперь я знаю, что такое серые карлики, — повторила Ронья.
— Но как тебе с ними обращаться, этого ты не знаешь, — продолжал Маттис. — Если ты боишься, они чувствуют это издалека, и тогда они становятся опасными.
— Да, — вмешалась Лувис, — все это примерно так и есть. Поэтому надежней всего — ничего не бояться в лесу Маттиса.
— Этого я не забуду, — сказала Ронья.
Тут Маттис вздохнул и крепко обхватил ее:
— Но ты помнишь, что я сказал? Чего ты должна остерегаться еще?
Да, ясное дело, она помнила об этом. И все последующие дни Ронья ничего другого не делала, как только остерегалась того, что опасно, и училась не бояться. Маттис сказал: она должна остерегаться плюхнуться в речку. Поэтому она с наслаждением прыгала на скользких камнях у самой кромки берега реки, где вода шумела и бурлила сильнее всего. Не могла же она уйти в самую дремучую чащу леса и остерегаться там плюхнуться в речку! Если уж нужно, чтобы из всего вышла какая ни на есть польза, ей необходимо находиться поблизости от речных порогов и водопадов, а не в каком-нибудь другом месте. Но чтобы подобраться к этим порогам и водопадам, нужно было вскарабкаться на гору Маттиса, которая крутым обрывом падала вниз, к реке. Таким образом Ронья также могла упражняться в том, чтобы не бояться. В самый первый раз было трудно, тогда она боялась так, что ей пришлось зажмуриться. Но мало-помалу она становилась все более и более дерзкой. И вскоре знала, где какая расселина, куда можно поставить ногу и где надо уцепиться пальцами ног за уступы, чтобы крепче держаться и не свалиться вниз, в водопад.
«Повезло же мне, — думала она, — что удалось найти такое место, где можно и остерегаться, чтобы не свалиться в речку, и еще научиться не бояться».
Так проходили ее дни. Ронья только и делала, что остерегалась и упражнялась гораздо больше, чем Маттис и Лувис знали об этом. В конце концов она стала Гибкой и сильной, словно маленькая зверюшка, которая ничего на свете не боялась. Ни серых карликов, ни диких виттр, ни заблудиться в лесу, ни упасть в реку. Она еще не начала остерегаться того, чтобы не рухнуть в Адский провал, но думала, что скоро примется и за это.
Зато замок Маттиса она изучила от подвалов до конька на крыше и зубцов крепостных стен. И повсюду отыскивала пустынные заброшенные залы, куда никто, кроме нее, никогда не заглядывал. И она ни разу не заблудилась ни в одном из подземных ходов и подвалов с низкими сводами, ни в одной из мрачных пещер. Она знала теперь все тайные подземные ходы замка и тайные узкие тропки. Она знала их наперечет и находила повсюду. Хотя охотней всего она проводила время в лесу и бегала там, пока было светло.
Но
Но об их разбойничьей жизни она ровно ничего не знала. Она видела, как они подъезжают к замку с какой-то кладью, груженной на спины лошадей. С разной кладью в тюках и кожаных мешках, в ларях и шкатулках. Но где они брали все это, никто из них ей не говорил, а интересовало ее это ничуть не больше, чем вопрос о том, откуда берется дождь. На свете есть немало разных непонятных вещей; это-то она успела заметить.
Иногда она слышала болтовню о разбойниках Борки и тогда вспоминала, что их ей тоже следует опасаться. Но никого из них она еще не видела.
— Не будь Борка такой скотиной, я почти что мог бы пожалеть его, — сказал однажды вечером Маттис. — Солдаты охотятся за ним в лесу, у него нынче нет ни минутки покоя. А вскоре они, верно, выкурят его из его разбойничьей норы. Да, да, он, ясное дело, дерьмо, так что это пускай, но, во всяком случае…
— Вся шайка разбойников Борки — все до одного — дерьмо, — заявил Пер Лысуха, и все с ним согласились.
«Повезло же мне, что разбойники Маттиса лучше», — подумала Ронья.
Она посмотрела на них, на всех сидевших у длинного стола и глотавших похлебку.
Обросшие бородой и грязные, шумные, сварливые и совершенно одичавшие. Однако никто не посмеет прийти сюда и обозвать их при ней дерьмом. Пер Лысуха и Чегге, Пелье и Фьосок, Ютис и Юен, Лаббас и Кнутас, Турре и Чурм, Стуркас и Коротышка Клипп — все они ее друзья и пойдут за нее в огонь и воду, уж это-то она знала.
— Счастье, что мы здесь — в замке Маттиса, — радовался Маттис. — Здесь мы в такой же безопасности, как лис в норе или орел на вершине скалы. Пусть только явятся сюда эти дурьи башки — солдаты, они полетят ко всем чертям, и они это знают!
— Полетят и завоняют! — сказал довольный Пер Лысуха.
Все разбойники согласились с ним. Они только и делали, что смеялись при одной мысли о том, какие тупоумные должны быть те, кто попытается ворваться в замок Маттиса. Замок стоял на своей скале, неприступный со всех сторон. Только на южном склоне змеилась вниз узкая коротенькая лошадиная тропка, которая исчезала в лесной чаще у самого подножия. С трех же других сторон гора Маттиса круто падала вниз своими обрывистыми уступами.
— Нет на свете такой дурьей башки, которая осмелилась бы вскарабкаться тут наверх! — кудахтали от смеха разбойники.
Они ведь не знали, где именно Ронья вечно упражняется в том, чтобы ничего не бояться.
— А если они вздумают подняться вверх по лошадиной тропке, то неожиданно застрянут у Волчьего ущелья, — сказал Маттис. — Там мы остановим их, сбрасывая вниз огромные валуны. И все прочее также.
— И все прочее также! — повторил Пер Лысуха и хихикнул при одной мысли о том, как можно остановить солдат у Волчьего ущелья. — Немало волков прихлопнул я там в мои прежние денечки, — добавил он, — теперь же я слишком стар и никого, кроме моих собственных блох, мне больше не прищелкнуть. Хо-хо! Верно я говорю?