Росхальде
Шрифт:
В полдень, когда Верагут пришел обедать, жена сразу же спросила:
— Ты не привел с собой Пьера?
Его удивил ее слегка взволнованный голос.
— Пьера? Я ничего о нем не знаю. Разве он не был с вами?
Госпожа Адель испугалась и заговорила громче:
— Нет, после завтрака я его больше не видела! Когда я искала его, девушки сказали, что видели, как он шел в мастерскую. Разве он не был у тебя?
— Да, был, но очень недолго и сразу же убежал. Неужели никто в доме не смотрит за ним? — с досадой добавил он.
— Мы
— Пошли кого-нибудь! Нам пора обедать.
— Начинайте без меня. Я пойду искать сама.
Она быстро вышла из комнаты. Альберт встал и хотел последовать за ней.
— Останься, Альберт! — крикнул Верагут. — Мы за столом!
Юноша сердито посмотрел на него.
— Я пообедаю с мамой, — упрямо сказал он.
Отец, глядя в его взволнованное лицо, иронически улыбнулся.
— Как хочешь, ведь ты хозяин в доме, не так ли? Кстати, если у тебя опять появится желание бросить в меня ножом, пожалуйста, не обращай внимания на какие-то там предрассудки!
Сын побледнел и резко отодвинул стул. Отец впервые напомнил ему о той вспышке гнева детских лет.
— Ты не смеешь так говорить со мной! — взорвался он. — Я этого не потерплю!
Верагут, не отвечая, взял кусок хлеба и стал есть. Он налил в стакан воды, неторопливо выпил ее и решил сохранять спокойствие. Он делал вид, будто он один в столовой. Альберт нерешительно подошел к окну.
— Я этого не потерплю! — выкрикнул он еще раз, не в силах унять гнев. Отец посыпал хлеб солью. В мыслях он видел себя поднимающимся на борт корабля и уплывающим по бескрайним неведомым морям как можно дальше, прочь от этого непоправимого безрассудства.
— Ладно, — почти миролюбиво сказал он. — Я вижу, ты не любишь, когда я с тобой разговариваю. Хватит об этом!
В этот момент послышался удивленный возглас и поток взволнованных слов. Госпожа Адель обнаружила мальчика в его укрытии. Художник прислушался и быстро вышел из столовой. Похоже, сегодня все идет вкривь и вкось.
Он нашел Пьера в комнате для гостей, тот лежал в грязных ботинках, с сонным, заплаканным лицом и спутанными волосами на смятой постели, рядом растерянно стояла удивленная госпожа Верагут.
— Послушай, Пьер, — наконец воскликнула она, и в ее голосе перемешались тревога и досада, — что все это значит? Почему ты не отвечаешь? И почему лежишь здесь?
Верагут приподнял мальчика и испуганно заглянул в его помутневшие глаза.
— Ты болен, Пьер? — ласково спросил он. Мальчик растерянно покачал головой.
— Ты здесь спал? Ты уже давно здесь?
— Я не виноват, — слабым, несмелым голосом отвечал Пьер, — я ничего не сделал… У меня очень болела голова.
Верагут взял его на руки и отнес в столовую.
— Дай ему тарелку супа, — сказал он жене. — Тебе надо поесть горячего, мой мальчик, и ты сразу почувствуешь себя лучше, вот увидишь. Ты и в самом деле заболел, бедняжка.
Он усадил его
Альберт сидел молча и отчужденно.
— Кажется, он и вправду заболел, — сказала госпожа Верагут. Она почти успокоилась; материнское чувство говорило ей, что лучше ухаживать за больным ребенком, чем разбираться с ним и наказывать его за какие-то необычные шалости.
— Потом мы отнесем тебя в постель, а пока ешь, душа моя, — ласково утешала она сына.
Лицо Пьера посерело, в глазах застыла дремота, он сидел и ел не сопротивляясь то, что ему давали. Пока отец кормил его супом, мать щупала ему пульс. Она обрадовалась, не обнаружив жара.
— Может, позвать доктора? — нерешительно спросил Альберт; ему тоже хотелось что-нибудь сделать.
— Нет, не надо, — сказала мать. — Сейчас мы уложим Пьера в постель, укутаем как следует, он хорошенько выспится и завтра будет опять здоров. Ведь правда, моя радость?
Мальчик не слушал, он отрицательно затряс головой, когда отец хотел дать ему еще супу.
— Нет, ему не надо есть через силу, — сказала госпожа Верагут. — Пойдем, Пьер, я уложу тебя в постель, и все снова будет хорошо.
Она взяла его за руку, он неохотно поднялся и сонно побрел за ней. Но в дверях он остановился, лицо его исказилось, он согнулся, и его стошнило; все, что он только что съел, оказалось на полу.
Верагут отнес его в спальню и оставил на попечение матери. Зазвонил колокольчик, засновали вверх и вниз по лестнице слуги. Художник немного поел и, пока ел, успел дважды сбегать в комнату Пьера. Раздетый и вымытый, мальчик уже лежал в своей кроватке из желтой меди. Затем в столовую вернулась госпожа Адель и сообщила, что ребенок успокоился, ни на что не жалуется и, кажется, скоро заснет.
— Что Пьер ел вчера? — обратился отец к Альберту. Альберт задумался, но ответил не ему, а матери:
— Ничего особенного. В Брюкеншванде я велел дать ему хлеба и молока, а на обед в Пегольцхайме нам подали макароны и котлеты.
Отец продолжал свой инквизиторский допрос — А потом?
— Он больше ничего не хотел есть. После обеда я купил у одного садовника абрикосов. Из них он съел только один или два.
— Они были спелые?
— Да, конечно. Ты, кажется, думаешь, что я нарочно расстроил ему желудок.
Мать заметила его раздражение и спросила:
— Что это с вами?
— Ничего, — ответил Альберт.
— Ничего такого я не думаю, — сказал Верагут, — я только спрашиваю. Не случилось ли вчера чего-нибудь? Может быть, его тошнило? Или, может, он упал? Он не жаловался на боли?
Альберт на все вопросы отвечал односложно «да» или «нет» и страстно желал, чтобы этот обед закончился как можно скорее.
Когда отец еще раз вошел на цыпочках в комнату Пьера, тот уже заснул. Бледное детское личико выражало глубокую серьезность и ревностную преданность несущему утешение сну.