Россини
Шрифт:
— У вас совершенно исключительный метод пения. Мне еще никогда не приходилось слышать подобное.
— О, маэстро, вы смущаете меня. А… а голос?
— Он под стать вашему методу.
В другой раз его упросила прослушать свое пение одна дама. Загубив какую-то арию («Слава богу, не моя музыка», — вздохнул маэстро), она, дрожа от волнения, приготовилась выслушать его мнение и сказала с деланной скромностью:
— Простите, маэстро, но я просто не знаю, как смогла петь сегодня. Я так боялась…
— А я — нет? — ответил маэстро.
Синьоре Краусс, хорошо обученной певице,
— Вы поете с душой, а душа ваша прекрасна!
Когда маэстро хотел избавиться от докучливых посетителей, он всегда старался сделать это с улыбкой. Однажды кто-то из друзей попросил его послушать молодую девушку, учившуюся пению.
— Уверяю вас, маэстро, у нее сокровище в горле!
— Зачем же вы хотите привести ее ко мне? Отведите к хирургу, пусть извлечет это сокровище, а потом к банкиру. Это же для нее большая удача.
От его насмешек не спасались даже знаменитости. Как-то он присутствовал в Итальянском театре на представлении «Сороки-воровки», в которой пела прелестная Мария Малибран, его обожаемая Мариетта. В каватине певица продемонстрировала все свои изумительные трели, на какие только была способна, и привела публику в бешеный восторг.
За кулисами, окрыленная успехом, она остановила Россини:
— Слышали, маэстро?
— Да, дорогая. Молодец, молодец! Но извини меня, а кто же написал каватину, которую ты пела?..
В другой раз после каватины Розины, которую Аделина Патти украсила такими фиоритурами и трелями, что публика опять буквально с ума посходила от восторга, Россини сказал певице:
— Вы — чудо. Но только хотелось бы знать, кто сочинил эту арию?
— О чем вы, маэстро? Это же ваша музыка!
— Моя? Жаль. Будь она чужая, я бы отколотил автора палкой в наказание за то, что он написал эту крапивную лихорадку.
Одна известная певица, которая иногда фальшивила, имела несчастье спеть для маэстро не совсем удачно и поинтересовалась, какое произвела впечатление.
— Впечатление? Дорогая синьора, такое сильное, что у меня нет слов, чтобы высказать вам все, что я думаю.
— О, благодарю вас, благодарю!
— Я очень доволен, что слышал вас…
Когда же она, счастливая, удалилась, маэстро закончил фразу:
— …потому что больше, слава богу, не придется слушать.
Однажды на музыкальную субботу к Россини пришел Лист. Ему было тогда пятьдесят четыре года. После бурной молодости этот красавец и покоритель женских сердец принял сан священника и стал аббатом. И в этом обличье он впервые предстал перед Парижем. Всем было любопытно посмотреть на Листа и послушать его.
Россини давно был знаком с ним. Чудесный венгерский пианист-виртуоз поразил его еще в Милане. «Это феномен!» — сказал он. Тогда же в доме графини Самойловой, экстравагантной русской дамы, которая была неравнодушна к маэстро Пачини, Россини слушал в исполнении Листа его переложение для рояля увертюры из «Вильгельма Телля». Когда Россини спросили его мнение, он ответил:
— Это очень трудно, очень трудно, мне жаль только, что это не невозможно…
Теперь Лист предстал в облике аббата, и похоже (но только похоже), сутана несколько притушила
Тогда Лист, еще более оживившись, начал играть впервые увиденные им сочинения маэстро, молниеносно импровизируя вариации. Причудливая, прихотливая мелодическая вязь, как бы шутя, неожиданно развивала тему. Он играл необычайно пылко и вдохновенно и к тому же умудрялся в этом водовороте звуков спрашивать маэстро: «Ну, как? Хорошо? Нравится? Я верно передал ваш стиль?» Это была какая-то музыкальная акробатика, неистощимый фейерверк виртуозности. Когда же он окончил играть, Россини в восторге воскликнул:
— Этот человек — демон!
Со времени «Вильгельма Телля», то есть уже более тридцати лет, маэстро не писал ничего, если не считать «Стабат матер» и «Музыкальные вечера». Он заявлял, что ненавидит музыку и больше не умеет сочинять ее. Когда же поправился от болезни и снова ощутил всеобщее восхищение и уважение, к нему постепенно вернулась прежняя страсть. Он стал с удовольствием импровизировать за роялем, сочиняя разные мелодии.
Однажды в апреле 1857 года синьора Олимпия получила в день своих именин неожиданный подарок: шесть новых мелодий с прелюдией. Эти небольшие сочинения просто чудесны. И посвящение тоже чудесное. Маэстро написал: «Болеутоляющая музыка — прелюдия для рояля — и шесть коротких мелодий, сочиненных на те же слова… Дарю их моей дорогой жене Олимпии как скромное свидетельство признательности за теплую заботу обо мне во время моей слишком долгой и ужасной болезни». Это было первое из множества сочинений для рояля, которые он с удовольствием продолжал писать почти каждый день.
— Я сочиняю их потому, что не могу ее сочинять, — с милой наивностью признался он сыну Вебера.
Это означало, что гений не мог больше оставаться в бездействии.
Едва распространилась эта поразительная новость, как сразу же посыпались просьбы от издателей и любителей музыки, предлагавших за новое сочинение внушительные суммы. Россини галантным жестом передал эти письма жене, потому что новые мелодии были теперь ее собственностью. Однако синьора Олимпия — и это прекрасный поступок — отклонила все предложения и ревниво оберегала музыку, которая была посвящена ей.
Иногда маэстро развлекался, исполняя свои новые сочинения, которые он называл «грехами старости», причем исполнение его было поразительным и неповторимым, хотя он любил теперь называть себя «пианистом четвертого класса». Многие из этих сочинений звучали потом в концертах в исполнении известных пианистов, которые тоже все до одного хотели отнести себя к четвертому классу, раз это был класс Россини, класс исключительного пианиста. Но маэстро никогда не решился опубликовать эти опусы. Джулио Рикорди, как тот ни упрашивал продать их, он отвечал: