Рота стрелка Шарпа
Шрифт:
Справа, от замка, раздалась стрельба. Третья дивизии, как пишут в сводках «вступила в соприкосновение с противником». Шарп вгляделся в силуэт крепости, пытаясь совместить с тем, что он видел три ночи назад. Сорванное дыхание парней позади сбивало. Оно казалось громким донельзя. Французы вот-вот услышат и зальют гласис дождём смертоносной картечи! Шарп вдруг зацепился взглядом за узнаваемый угол бастиона Санта-Мария и облегчённо вздохнул. Он привёл «Форлорн Хоуп» в нужную точку.
Стрелок повернулся к главному смертнику:
— Здесь!
Шарп столько дней и ночей представлял себя на месте этого лейтенанта, что сейчас испытывал странное чувство, словно говорил сам с собой. Лейтенант кивнул, и наваждение прошло. Не Шарп вёл «Форлорн Хоуп» против самой неприступной из цитаделей Испании. Не для Шарпа этот миг станет мигом
Лейтенант дал знак своим солдатам. Тюки сена посыпались в ров. Лестницы перекидывались через край, люди спускались, промахиваясь мимо перекладин. Со дна послышался приглушённый голос командира «Форлорн Хоуп». Ад спешил в Бадахос.
ГЛАВА 23
Горожанки наводнили собор. Их мольбы, истеричные и обречённые, злые и смиренные, сопровождались щёлканьем чёток, что должны были отвратить зло в красных мундирах, рвущееся на тихие улочки. Сотни свечей мерцали перед образами, как будто их слабый свет мог оттолкнуть тьму, кольцом сжимавшуюся вокруг обречённого города.
Рафаэль Морено, торговец, засыпал порох в пистолеты и спрятал их под крышку конторки. Он хотел, чтобы его жена была с ним в этот час, но вздорная баба поволоклась в церковь. Молитвой не смягчишь английских солдат, зато они любят дешёвое красное вино, бочку которого Морено поставил во дворе. Торговец покачал головой. Ценности были спрятаны в надёжных местах, а у его племянницы, по её словам, имелись друзья среди британских варваров. Помимо того, она держала под рукой заряженную винтовку. Морено слышал, как Тереза ходит наверху, говорит с ребёнком. Ему нравилась племянница, хотя иногда родня со стороны его брата Цезаря вела себя… как бы это помягче сказать, сумасбродно. Рафаэль плеснул себе вина. Дочь Терезы, слава Богу, поправлялась. Морено отпил из бокала. Незаконнорожденное дитя! В его доме! Благо, хоть соседи не пронюхали. Они считали Терезу вдовой болвана, героически давшего себя укокошить в последней битве между французами и королевским воинством. На колокольне пробили десять. Десять часов в Бадахосе. Морено опустошил посудину и позвал слугу наполнить её вновь.
Благовест гулко отдавался под сводчатыми перекрытиями собора, под огромной люстрой, смешиваясь с далёкой мушкетной стрельбой. Женщины с отчаянием взирали на печальный лик Богородицы. Дева Пречистая, милость твоя да пребудет с нами в час сей!
Шарп тоже слышал колокол. Не успел звон стихнуть, как огненные шары вспыхнули на бастионах и посыпались вниз. Старые знакомые — осветительные каркасы, катились по насыпям брешей, со стен бастионов. Шерсть, пропитанная маслом, горит неярко, но каркасов было много. Свет их сорвал спасительный покров тьмы с «Форлорн Хоуп», и горстка людей, спешащая к бреши, казалась щемящее маленькой и беззащитной.
Таиться более не было смысла, и подходящие снизу батальоны взревели. Первые ряды достигли рва и опустили лестницы. Кто-то, спеша оказаться внизу, швырял тюки сена и прыгал следом. Площадка, которой венчался гласис, шевелилась от сотен копошащихся на ней солдат. Этот поток, переливаясь через край, делился на дне на два рукава, что подступали к широким отвалам брешей. Как бы ни торопились солдаты, но им трудно было угнаться за «Форлорн Хоуп» обеих дивизий, уже взбиравшихся по насыпям.
Шарпа бросило наземь, когда под ногами «Форлорн Хоуп» сдетонировали мины, спрятанные неприятелем в щебне. Не один жалкий бочонок, не два, тонны пороха превратили в кровавую пыль оба отряда смертников и ударили в лицо остальным взвесью жара и обломков камней.
Французы на бастионах ехидно зашумели. Вторя им, подали голос пушки. Выставленные и пристрелянные, орудия смели тех, кто выжил после взрывов мин, двойным зарядом картечи. Могучий рык заглушал и тявканье мушкетов, и оскорбления французов. Пылающие каркасы скатывались со стен, их свет отражался на лезвиях штыков убитых и в лужах крови. Но гибель товарищей не могла поколебать красномундирников, с мрачной решимостью спешивших навстречу смерти.
Шарп обратил внимание на третью брешь — широкую расщелину в куртине, соединявшей бастионы Санта-Мария и Тринидад. Обороняющиеся поработали на славу. Ров перед брешью был широким, размером с плац-парад, но середину его заполнял приземистый ромб недостроенного равелина высотой около шести метров. Достичь «новой» бреши можно было только обойдя равелин, но эти два прохода противник
Шарп побежал вниз по гласису. Полковник очередного назначенного Шарпу батальона стоял, опустив саблю. Взгляд его прощупывал опушённый огнём верх гласиса. Шарпа он встретил вопросом:
— Что там?
— Пушки, сэр. — коротко ответил Шарп, — Пойдёмте?
Не то, чтобы полковник нуждался в проводнике, — оба бастиона подсвечивало зарево, просто задание есть задание. Размеренным шагом батальон двинулся вгору. Их заметили, и французы стали бить по краю рва. Полковник взмахнул клинком: «Вперёд!» Переступая через убитых и раненых, солдаты ринулись в ров. Спрыгивая вниз, они вместо тюков попадали на раненых и мёртвых товарищей, поднимались и бежали к брешам, чтобы получить заряд картечи и лечь на кислую от крови и пороха землю. Шарп смотрел на это, стиснув челюсти. У него имелся чёткий приказ. Он должен был идти к резервам, но в эту ночь едва ли им нужен был проводник, и Шарп остался.
К насыпям брешей не прорвался ни один смельчак. Ров перед равелином был битком набит солдатами, надеявшимися укрыться от артиллерии. Напрасные мечты. Укрепления строились так, чтобы пушки со стен могли простреливать каждый вершок рва. Впрочем, в данный момент канониры действительно не трогали прячущихся, обрушивая огонь только на тех, кто бежал к проломам. Подступы к насыпям представляли собой ужасное зрелище: разорванные трупы, стонущие раненые, куски мяса, кровь и дерьмо. Пушкари отлаживали запалы так, чтобы оловянные канистры рвались уже в стволе, сыпля картечь, словно дробь, прямо из жерла. Кроме того, осаждённые бросали вниз всё, что могло причинить вред штурмующим: здоровенные камни, гранаты с фитилём, срезанным под корень, что разлетались в воздухе. На глазах у Шарпа со стены скатился бочонок с порохом, шипя запалом. Ударившись о стенку рва, он взорвался рядом с дюжиной стрелков, спешащих к бреши Санта-Марии. В живых осталось трое, воющих и ослеплённых. Один из них, ведомый запредельной болью, сделал наугад несколько шагов и свалился в огромный костёр, преграждавший путь к «новой» бреши. Шарп мог бы поклясться, что слышал вопль бедняги, мгновенно охваченного огнём, но там было слишком много смертей, слишком много шума.
Гомон затаившихся в тени равелина солдат внезапно перешёл в боевой клич. Шарп вгляделся и ахнул. Красномундирники и зелёные куртки каким-то образом взобрались на крышу равелина и теперь мчали по ней к «новой» бреши. Французы выждали, затем пушки с бастионов плюнули картечью. Нескольким храбрецам повезло. Избегнув кинжального огня орудий, они добежали до края крыши и замешкались. С тыла равелин отвесно обрывался вниз, в новый ров. Заминка стоила им жизни. Мушкеты неприятельской пехоты покончили с ними, поставив кровавую точку в краткой истории смелой вылазки.
Ночь принадлежала пушкам. Четыре громадных костра, перегораживающих ров за равелином и брешами выгоняли атакующих под залпы картечи, словно красные флажки, что гонят волков под пули охотников. Подходящие снизу резервы накатывались на бреши, расстреливались, а те, кого пощадили пушки, сбивались в новые группки и вновь бросались на бреши. Одна из таких горсток, ведомая то ли офицером, то ли сержантом, добежала к подножию насыпи. Мгновение, их осталось шестеро. Солдаты на гласисе рядом с Шарпом наобум били из ружей по стенам, прикрывая бедолаг огнём. Взбираясь по осыпающемуся отвалу, те потеряли ещё троих. Похоже, противник решил поиграть. Пушки по ним не стреляли. Из мушкетов сняли ещё двоих. Последний залез на самый верх бреши. Безумный от ярости, он ухватился за копья «испанского всадника» и рычал бессвязные ругательства, пока его не нашпиговали свинцом. Не отпуская рогатку, он обмяк. Последний выстрел отбросил его назад, и тело покатилось вниз, тряся конечностями безвольно, как тряпичная кукла.