Рождество Шарпа

Корнуэлл Бернард

Он глотнул брэнди из фляжки. Было три часа утра, наступило Рождество, но он не мог спать. Небеса были чисты, ярко светили рождественские звезды, но генерал Пикар не ощущал ничего, кроме уныния.

— Проклятый Гюден, — сказал он начальнику штаба, майору Сантону. — Если мы не в силах разбить этих ублюдков, что нам остается?

— Ничего, сэр, — ответил Сантон.

— Я не имею в виду потерю Гюдена, — сказал Пикар. — Но почему мы должны терять Келлу? А если мы потеряем Келлу, ты знаешь, чего мы лишимся?

— Орла,

сэр.

— Да, Орла, — подтвердил Пикар и вздрогнул. — Мы потеряем одного из Императорских Орлов, — его глаза наполнились слезами. — Что значит поражение, если мы потеряем Орла? Его увезут в Лондон и будут размахивать им перед жирной задницей-принцем. Орел Франции, взятый в плен!

Сантон не произнес ни слова, ему нечего было сказать. Для французского солдата нет большего позора, чем потерять Орла. Всего лишь бронзовая статуэтка птицы, укрепленная на шесте с трехцветным флагом, но этой статуэтки касалась рука самого Императора, и для Франции она была священна. И там, на холмах, один из Орлов, был в отчаянном положении.

— Я могу стерпеть что угодно, но не это, — сказал Пикар.

И в этот миг над ними словно разверзся ад.

Побежденной французской бригаде, укрывшейся в долине, показалось, что наступает конец света. Правда, это был не артиллерийский огонь, но опытные солдаты утверждали потом, что никогда не слышали такой пальбы. Залпы гремели непрерывно, и грохот выстрелов усиливался, отражаясь от стен долины. Они слышали слабые крики и выстрелы, а иногда — звук горна, но громче всего, без конца, звучали ружья. Залп за залпом, так много, что через некоторое время звуки слились в один непрерывный гул. Звук был такой, будто распахнулись врата ада.

— Мы должны помочь им, — сказал Пикар, поднимаясь на ноги.

— Мы не можем, сэр, — возразил Сантон и указал на гребень холма, где все еще стояла шеренга английских солдат. Луна выглянула из-за облаков, и любой француз, попытайся он подняться на холм, стал бы отличной мишенью для стрелков.

— Гюдену придется сражаться самому, — сказал Сантон.

И Гюден, должно быть, сражался: мушкетная пальба не затихала, а напротив, усилилась. Пикар подумал, что это, наверное, сражается Келлу — бедный старый Гюден так бы не смог. Время от времени яркие вспышки выдавали место, где стреляли сразу несколько мушкетов. Вскоре тяжелый, удушливый дым пополз с холма в долину. Ружья все еще грохотали.

Наверху, в ущелье, Шарп перезарядил винтовку — быстрыми, натренированными движениями, отточенными за годы солдатской жизни. Потом вскинул винтовку к плечу, поднял дуло к небу и спустил курок.

— Быстрее, — закричал он, — быстрее!

Вокруг него солдаты в красных и зеленых мундирах палили в небо. Залп за залпом они расстреливали звезды, а между залпами вопили и кричали, как демоны.

— Мне очень жаль бедных ангелов там, наверху, сэр, — сказал Патрик Харпер капитану д'Алемборду. —

Они не досчитаются перьев сегодня ночью, вот что.

Харпер выстрелил в луну из своего скорострельного ружья, и внизу, в долине, побежденные французы, разинув от изумления рот, решили, что в бой таки вступила артиллерия.

— Быстрее, — кричал Шарп. — Vite! Vite!

Группа французских солдат стреляла залпами в направлении самых высоких горных пиков.

Дэниэл Хэгмен спокойно шел сквозь весь этот хаос и шум.

— Это девочка, сэр! — прокричал он полковнику Гюдену.

— Девочка? — переспросил Гюден. — Я думал, в Рождество рождаются только мальчики.

— Прекрасная маленькая девчушка, сэр, такая же симпатичная, как ее мать. Женщины присматривают за ней, и скоро она сможет тронуться в путь.

Шарп нечаянно услышал новости и усмехнулся Гюдену.

— Холодная ночь для того, чтобы появится на свет, полковник.

— Но она будет жить, Шарп. Они обе будут жить. Вот что важно.

Шарп выстрелил из винтовки по звездам.

— Я думал о малыше Иисусе, полковник. Когда он родился, было, должно быть, чертовски холодно.

Гюден улыбнулся.

— Палестина — жаркая страна, Шарп, вроде Индии. Сомневаюсь, чтобы первое Рождество было холодным.

— По крайней мере, Он никогда не служил в армии, сэр. У него было больше рассудка, — Шарп забил еще одну пулю в ствол и отошел от шумной толпы солдат. Красные мундиры и французы смешались, все палили, словно безумные, в усыпанное звездами небо.

Vite!

Через полчаса Марию и ее новорожденную дочь уложили на телегу, закутав в одеяла и овчину. У ребенка были подарки: серебрянная пуговица с мундира стрелка, сломанный рыболовный крючок из слоновой кости, подобранный на поле битвы у Витории, и золотая гинея — подарок от Питера д'Алемборда.

Когда мать и дитя устроились с комфортом, возница стегнул лошадей. Телега покатила на север, и все испанки и их дети, которых Гюден так старался спасти, пошли за громыхающей повозкой. Они поднялись на перевал. Когда телега проезжала мимо, французские солдаты, по-прежнему салютующие небесам, опустили оружие. Сотня французов присоединилась к женщинам (все — из гарнизона Гюдена), а сам полковник замыкал процессию.

— Сюда, сэр, — сказал Шарп, шагнул вперед и протянул полковнику Гюдену Орла.

Полковник во все глаза уставился на трофей.

— Вы уверены, Шарп?

Шарп усмехнулся.

— Я уже захватил один такой, сэр. Больше мне не нужно.

Гюден взял Орла, потом обнял Шарпа и поцеловал его на прощание.

— После войны, Шарп? — хрипло промолвил он. — Мы увидимся после войны?

— Я надеюсь, сэр. Надеюсь.

Оставалось решить лишь одну задачу. И она была решена: увидев приближающихся людей, солдаты, охраняющие границу, пальнули из мушкетов и в притворной панике разбежались.