Рождество стрелка Шарпа
Шрифт:
— Скорее всего, сражаться вам не придётся, — полковник Хоган неистово чихнул, высморкался в красный платок и сдул с карты крошки просыпавшегося табака, — Мои сведения могут оказаться ложными. Так и не прикончили вола?
— Нет. А откуда вы знаете о воле, сэр?
— Я же, как-никак, возглавляю разведку, — важно сказал Хоган, — Мне положено знать всё. Или почти всё. К примеру, я понятия не имею, по восточной дороге пойдут французы или по западной. Поэтому перекроем обе. На восточную я пошлю испанцев, а западную блокируете вы. Здесь.
Он
— Вам там понравится, Ричард, — оскалился полковник, — Дыра редкостная. Лачуги и нищета.
Наверно, потому французы и направлялись туда. После разгрома под Витторией наполеоновские полчища драпали из Испании без оглядки. Тем не менее, на юге в их руках остались несколько приграничных фортов. Как донесли Хогану, один из гарнизонов надумал прорваться во Францию под Рождество, уповая на то, что в праздник англичанам, отяжелевшим от еды и выпивки, будет не до них. Французов следовало перехватить.
Враг мог воспользоваться двумя дорогами. Хоган предполагал, что лягушатники остановят свой выбор на восточной, широкой и удобной. Западная была гораздо хуже. Её-то полковник и вверил заботам Собственного принца Уэльского Добровольческого полка, которым в данный момент командовал Шарп. Полку надлежало прошагать по горным тропам и встретить Рождество в «редкостной дыре» под названием Ирати.
— В форте Окагавия больше тысячи поганцев, — просветил Шарпа Хоган, — Бони они ох, как не помешают. Надо их остановить.
— Едва ли они пойдут по западной дороге, сэр.
— Согласен с вами, — сказал полковник, — Однако, коль пойдут, вы их остановите, Ричард. Поджарьте пятки лягушатникам. Вы же ради этого вступили в армию, верно? Убивать французов. Так идите и убивайте на здоровье. Я хочу, чтобы вы выступили через час.
По правде, Шарп вступил в армию не для того, чтобы убивать французов. Его привёл в войска голод и недвусмысленный интерес, проявляемый к его персоне правосудием. Взяв шиллинг короля и надев шинель, человек становился недосягаем для закона. Так Ричард Шарп попал в армию. Его тридцать третий полк дрался во Фландрии, потом в Индии, где на поле битвы у местечка Ассайе Шарп получил первый офицерский чин.
С тех пор минуло много лет, большую часть которых Шарп провёл, сражаясь против французов в Испании и Португалии. Он носил зелёную куртку стрелка, но по прихоти судьбы командовал батальоном красномундирников. Ещё недавно Южно-Эссекский, теперь полк гордо именовался Собственным принца Уэльского Добровольческим, хотя чёрта с два кто-то из них добровольно покинул бы тёплые зимние квартиры со сговорчивыми местными девушками и потащился неизвестно куда по холоду.
Шарпа недовольство подчинённых нисколько не трогало. Армия — не курорт. Серым унылым утром колонна из четырёхсот двадцати двух человек шагала на восток.
Начался дождь, заполняя грязной, похожей на тусклую ртуть влагой канавки вдоль полей и борозды на тракте,
В то, что его полку придётся сражаться, Шарпу верилось мало. Сам Хоган, всеведущий глава разведки Веллингтона, сомневался в решимости французов прорываться под Рождество. А даже, если решатся, вероятнее всего выберут другую, более удобную и широкую дорогу. Так что Шарп рассматривал задание, как прогулку. Прогулку перед Рождеством.
Коль королю Георгу угодно, чтобы Шарп прогулялся в Ирати, ради Бога, от Шарпа не убудет. А, коль туда нагрянут лягушатники, им же хуже.
Полковник Жан Гуден хмуро следил, как спускают с флагштока триколор. Четыре года полковник командовал фортом Окагавия, и уходить отсюда было грустно. Очередное поражение, а их и без того хватало в жизни Гудена.
Окагавия тоже числилась в списке неудач: занюханный форт на дороге, забытой всеми, включая вездесущих гверильясов.
Да и в Париже о Гудене вспомнили не так давно. Кто-то из бюрократов с запозданием сообразил, что, пока родина в опасности, почти тысяча штыков прохлаждается на краю света.
Только треть от этой тысячи составляли солдаты гарнизона. Остальные были остатками разгромленной под Витторией армии: горстка драгун и пехота 75-го линейного полка. Сейчас они построились во дворе, вытягиваясь в струнку под тяжёлым взглядом командира, полковника Кайлю. Позади рядов пехоты с Орлов перед строем у телег сбились в кучу женщины и дети.
— Бабьё, — скривился Кайлю, подъехав к Гудену, — Мы, вроде, договорились оставить бабьё тут?
— Не договорились, — коротко бросил Гуден.
Кайлю хмыкнул, косясь на жмущихся друг к дружке женщин. Все они были жёнами и подружками гарнизонных лежебок. Многие качали на руках грудничков.
— Они же испанки! — воззвал к благоразумию собеседника Кайлю.
— Есть и француженки.
— Испанки, француженки… Они — обуза, Гуден! Залог успеха — скорость и натиск, а о каком натиске можно говорить с таким табором на закорках?
— Оставим, их убьют.
— На войне, как на войне, Гуден.
— Мы — французские солдаты, — твёрдо сказал Гуден, — а французский солдат не оставляет на смерть женщин и детей. Они идут с нами.
Гуден сознавал, что Кайлю абсолютно прав, что решение спасти от лютой смерти баб с ребятнёй может стоить жизни и им, и их мужьям, и остаткам полка Кайлю, но иначе поступить полковник не мог. Испанок, нашедших себе спутников жизни среди французских солдат и приживших от них детей, гверильясы не щадили. Нет, женщин Гуден бросить не мог.
— Мария, к тому же, вот-вот разродится, — добавил он, кивая на телегу, в которой лежала беременная испанка.
— Да хоть сама Дева Мария! — взорвался Кайлю, — Ваши бабы — обуза!