РПЛ 3
Шрифт:
Я наконец-то смогла рассмотреть его: черноглазый мужчина средних лет, изможденный, худой и бледный, словно что-то по капле высасывало из него кровь – так бывает, когда человек всю жизнь борется с болезнью, которая рано или поздно его убьет. Вот только болезнь эта была наслана не богами, знавшими толк в справедливости – по крайней мере, я старалась в это верить, - а злой чародейской волей.
– Хорвек?.. – я вопросительно смотрела на демона.
– Я отозвал свои чары, - сказал он, рассматривая кровь на своих руках. – Прежнее проклятие все еще в силе, снять его может только тот, кто сотворил это колдовство.
–
Я, продолжая лепетать что-то успокаивающее, подсовывала к нему лоскут холста, но прошло немало времени, прежде чем художник решился взглянуть на него.
– Я Антормо, Антормо из Дельи, - неуверенно пробормотал он, словно припоминая жизнь, принадлежавшую кому-то другому. – Да, меня так звали все тогда. Я помню… Это портрет… портрет красивой дамы, который я нарисовал много лет назад. Десять… да, десять лет уж прошло с той поры. Но почему вы показываете мне его? Откуда он у вас? Моя картина… погибла?..
– Десять лет?
– я растерялась. – Но госпожа Вейдена такая юная…Как же вы смогли нарисовать ее много лет назад? Тогда она была совсем ребенком!
– Вейдена? – теперь пришла очередь художника недоумевать. – Я не знаю такого имени… И работу над портретом я завершил, когда бедняжка уже была мертва, мир ее праху.
– И чем же славилась покойная дама в Астолано? – тихо промолвил Хорвек, склонившись к проклятому. – Что в ней было такого особенного?
– Особенного? – беспомощно переспросил господин Антормо, наконец-то осмелившийся принять сидячее положение.
– Разумеется, в ней было что-то особенное, и я говорю не о красоте, - демон начал выказывать признаки нетерпения, и окровавленное лицо его с горящими глазами выглядело весьма устрашающе. – Это из-за нее тебя прокляли. Сам посуди, часто ли за спиной обычного человека стоит колдун, способный наслать смертельные чары?
Я вздрогнула: последние слова, казалось, более подходили ко мне самой, нежели к неизвестной даме – она хотя бы была красива! Наверняка нашлись бы те, кто заплатил бы золотом за один ее благосклонный взгляд, а колдовство… что ж, оно тоже порой продавалось за деньги. И только подумав об этом, я поняла, что не верю, будто колдуны способны любить и призывать магию ради любви – только из-за жадности, ненависти, чтобы отомстить и наказать!..
Как ни странно, вопрос Хорвека попал точно в цель: художник, который, казалось бы, еще недавно думал только о спасении собственной жизни, смутился и принялся лепетать какую-то невнятицу. Дама эта, по его словам, жила одиноко, но богато, а заказчика портрета он и вовсе не знал, а что знал – успел позабыть.
– Ох, да на кой черт врать, если не имеешь к этому никакой способности? – вскричала я, быстро потеряв терпение. – Неужто в твоей голове за десять лет не вызрела мысль, что колдунов лучше не злить? А он, - тут я указала на Хорвека, - он колдун, и еще какой! Говори, что не так было с той женщиной! Она знала магию? Якшалась с чародеями?
– Нет-нет, - художник возмущенно всплеснул руками. – Как можно! Ведь она была… - тут он снова смолк, да так резко, что раскашлялся.
– И кем же она была? – вкрадчиво прошептал Хорвек, одним ловким движением сжав горло
– Отпустите, - прохрипел тот, задергав ногами. – Отпустите, я скажу!.. Но это всего лишь старая сплетня. Не знаю, зачем она вам нужна, ведь в ней, возможно нет ни капли правды!..
– То, в чем нет ни капли правды, не вызывает страх спустя десять лет, - ответил Хорвек рассудительно и ослабил хватку. – А ты боишься произнести вслух эту сплетню. Хотя не можешь не понимать, что ничего страшнее меня, - тут он белозубо улыбнулся и очаровательная эта улыбка была едва ли не страшнее, чем лютый оскал, - в твоей жизни произойти уже не сможет.
– Ладно. И вправду, столько лет прошло, чего мне бояться, - забормотал художник, отдышавшись, но видно было, что сам себе он не слишком-то верит. – Все в столице знали, что дама эта – любовница молодого наследника. Он даже собирался жениться на ней, хоть это лишало его права на трон!..
– Наследник? – я вытаращилась, не в силах уразуметь, что за сторона истории приоткрылась перед нашими глазами на этот раз. – Ты говоришь об Эдарро, королевском племяннике?
– Да нет же, - художник, осмелев, теперь смотрел на меня недовольно, точно человек, путающийся в астоланских наследниках, не заслуживал и тени уважения. – Я говорю о покойном принце Лодо! Ему в ту пору едва сравнялось восемнадцать лет, а до двадцати несчастный не дожил.
В первый раз я услышала тогда о принце Лодо. Удивительным образом о нем не обмолвился ни словом ни один из гостей нашего дома, хоть большая часть из них являлась отъявленными сплетниками и болтунами. Отчего же они смолчали? Отчего смерть юного принца никогда не обсуждалась в Астолано, словно никогда не жил такой человек на свете? Я смотрела на Хорвека, взгляд которого стал мрачен и тяжел и уже угадывала ответ: за этой историей стояло что-то страшное и темное, заставляющее людей забывать и хранить молчание, чтобы слово, невзначай произнесенное вслух, не оживило призраки прошлого. Наверняка это было сродни магии проклятия, которая превращала человека в невидимку.
И я услышала, как мой язык сам по себе произносит:
– Здесь замешано колдовство.
– Ну еще бы! – огрызнулся художник, потирая шею.
– Ох, да я не о вашем проклятии говорю, - я вернула ему презрительный взгляд. – Много чести! Я говорю о том, что со смертью вашего принца дело нечисто. А раз и его дама впутана в колдовские дела, то тут уж к гадалке не ходи – здесь творил свои мерзости чародей. Точнее говоря, чародейка. Та самая, рыжая!
Хорвек одобрительно хмыкнул – в кои-то веки у меня вышло сказать что-то разумное! Но радости от того я не испытывала.
– Нет-нет-нет, - заблажил проклятый и глаза его стали глупыми, точно его огрели по голове. – Только не колдовство! Я не желаю говорить о чародеях!..
– На него действуют какие-то чары, заставляющие молчать? – спросила я у Хорвека, почуяв что-то неладное.
– Вполне возможно, - ответил он, пытливо рассматривая враз отупевшее лицо художника. – Но страх смерти сильнее, чем действие этого заклятия. Не так ли?
Тот зажмурился и неохотно кивнул. Первые слова дались ему с трудом, словно язык отказывался произносить их, но мало-помалу речь становилась все быстрее, и я видела, что скорбные морщины, преждевременно избороздившие лицо проклятого, разглаживаются, точно некая боль, постоянно терзавшая его изнутри, ослабевает. Заклятие молчания разрушалось.