Ртуть
Шрифт:
Он сел с поспешностью пехотинца, только что заметившего белые дымки над полками неприятельских мушкетов. Комната загудела, словно была стеклянным пчельником Уилкинса, и врач разворошил её палкой. Однако пчелиная царица умерла, и пчёлы не могли сойтись во мнении, кого жалить.
— Как я и подозревал: прекращения оттока мочи не было, — объявил наконец Гук. — Только боль от почечного камня. Боль, понудившая епископа Честерского искать облегчения в опиатах.
Это было всё равно что выплеснуть стакан воды в лицо мсье Лефевру. Королевский аптекарь встал.
— Я горжусь тем, что помог
Снова гул, хотя в другой тональности. Роджер Комсток встал и прочистил горло.
— Если бы мистер Пепис любезно показал нам свойкамень…
Пепис с готовностью вскочил и сунул руку в карман.
Джон Комсток чугунным взглядом усадил обоих на место.
— Любезность излишняя, мистер… э… Комсток, поскольку мы все его видели.
Черёд Даниеля.
— Камень мистера Пеписа огромен, и все же ему удавалось немного мочиться. Учитывая узость просвета мочевыводящих путей, не может ли маленькийкамень закупорить его так же и даже основательней, чем большой?
Уже не гул, но общий одобрительный рокот. Даниель сел, Роджер Комсток осыпал его комплиментами.
— У меня были камни в почке, — сообщил Англси. — Готов засвидетельствовать, что это невыносимая пытка.
Джон Комсток:
— Как те, что применяет папская инквизиция?
— Не разберусь, что происходит, — шепнул Даниель соседу.
— Вам стоит разобраться, прежде чем вы что-нибудь ещё скажете, — отвечал Роджер.
— Сперва Англси и Комсток сообща марают память Уилкинса — и через мгновение вцепляются друг другу в глотки из-за религии.
— И что это означает, Даниель? — спросил Роджер.
Англси, не поведя бровью:
— Уверен, что выражу мнение всего Королевского общества, если в самых искренних выражениях поблагодарю мсье Лефевра, облегчившего епископу Честерскому муки последних месяцев.
— «Elixir Proprietalis LeFebure» пользуется большим успехом при дворе, в том числе среди юных дам, нестрадающих изощрённо-мучительными заболеваниями, — сказал Комсток. — Некоторые так к нему пристрастились, что завели новую моду: засыпать и не просыпаться.
Разговор принял характер теннисной партии, в которой игроки перебрасываются шипящей гранатой. Заскрипели стулья: члены Королевского общества ерзали и тянули шеи, чтобы не пропустить зрелище.
Мсье Лефевр, не дрогнув, отбил мяч:
— С древних времён известно, что настой мака, даже в малых дозах, ослабляет здравость суждений днёми вызывает кошмары ночью. Вы не согласны?
Джон Комсток, чувствуя ловушку, промолчал. Однако Гук ответил:
— Это я могу подтвердить.
— Ваша приверженность истине, мистер Гук, пример для всех нас. Разумеется, в большихдозах лекарство убивает. Первое следствие— ослабление умственных способностей — способно привести ко второму: смерти от избыточной
Комстока раздражало упрямство Лефевра. Однако (как с опозданием осознал Даниель) Комсток преследовал и другую цель — не только замарать Лефевра — и в этой цели был един с Томасом Мором Англси, своим всегдашним соперником и врагом. Они переглянулись.
Даниель встал. Роджер схватил его за рукав, но не мог схватить за язык.
— В последние недели я неоднократно навещал епископа Честерского и не видел, чтобы его умственные способности ослабели! Напротив…
— Дабы кому-нибудь не пришла в голову вздорная мысль, будто мы несправедливы к покойному, — проговорил Англси, бросая на Даниеля яростный взгляд, — ответьте, мсье Лефевр: считал ли епископ ослабление умственных способностей приемлемой платой за то, чтобы провести последние несколько месяцев с близкими?
— О, он платил её с охотой, — сказал аптекарь.
— Вероятно, потому-то в последнее время он так мало сделал на ниве натурфилософии, — произнёс Комсток.
— Да, и вот почему стоит оставить без внимания его последние…
— Просчёты?
— Поползновения?
— Опрометчивые вылазки в низменную область политики…
— Его ум ослабел… сердце оставалось, как всегда, чистым… он искал утешения в прекраснодушных жестах.
Этих отравленных панегириков Даниель не снёс — через мгновение он был уже в саду Ганфлит-хауса перед белой мраморной нимфой, которую бесконечно тошнило в прудик струёй чистой воды. Роджер Комсток вышел следом.
Всюду стояли мраморные скамьи, но Даниель не мог сидеть. Его душила ярость. Даниель не был особенно подвержен этой страсти, однако сейчас понимал, почему греки считали фурий своего рода быстрокрылыми ангелами с бичами и факелами, которые вырываются из Эреба и доводят смертных до умоисступления. Роджер, глядя, как мечется Даниель, легко бы поверил, что того хлещут невидимыми бичами, а лицо его опалено факелами.
— О, мне бы меч! — вскричал Даниель.
— А вы не думаете, что тут бы вам сразу и конец?
— Знаю, Роджер. Иные сказали бы, что есть вещи похуже смерти. Слава Богу, здесь не было Джеффриса, и он не видел, как я сбежал словно вор! — Его голос сорвался, глаза наполнились слезами. Ибо это было самое страшное: в конечном итоге он ничегоне сделал, только выбежал из Гранд-Салона.
— Вы умны, но не знаете, что делать, — сказал Роджер. — Со мной всё наоборот. Мы друг друга дополняем.
Даниель готов был вспылить, но потом рассудил, что дополнять Роджера Комстока — при его-то изъянах! — большая честь. Он оглядел бывшего однокашника с ног до головы, возможно, обдумывая, не дать ли тому в рожу. Роджер не столько носилпарик, сколько пребывалв его просторах, и сам парик был великолепен. Даже будь Даниель человеком иного склада, у него бы не поднялась рука испортить такое великолепие.