Рубайат. Трактаты
Шрифт:
Этот выразительный мотив – создание Богом человека – очень искусно и красиво переплетается c мотивом бренности, непрочности (и краткости) человеческой жизни:
Этот старый кувшин безутешней вдовцаС полки в лавке гончарной кричит без конца.«Где, – кричит он, – гончар, продавец, покупатель?Нет на свете купца, гончара, продавца!»Как представляется, исполненная глубокой печали тема бренного мира вообще одна из любимых у Хайяма, во всяком случае тому есть многочисленные примеры, из которых приведем хотя бы два:
Этот старый дворец называется – мир.Это царский, царями покинутый, пир.Белый полдень сменяется полночью черной,Превращается в прах за кумиром кумир.Вижу смутную землю – обитель скорбей,Вижу смертных, спешащих к могиле своей,Вижу славных царей, луноликих красавиц,Отблиставших и ставших добычей червей.Иногда этот мотив оборачивается глубокими размышлениями о непрерывности процесса жизни на земле, неизбежности смерти, о бесконечном круговороте материи в природе – эти раздумья часто тоже не лишены меланхолической окраски:
Сладка ль, горька ли жизнь, – мы умереть должны,И Нишапур и Балх для мертвого равны.Пей! Много, много раз чередоваться будутИ после нас c тобой ущерб и рост луны. И пылинка живою частицей была,Черным локоном, длинной ресницей была.Пыль с лица вытирай осторожно и нежно:Пыль, возможно, Зухрой яснолицей была!Безусловно, очень большое место занимает в «Рубайят» тема вина во всевозможных вариантах: вино как Божий дар (и следовательно – пить разрешено); вино как средство утоления печали, мировой скорби; вино как способ ухода от жизни – и как символ протеста против строгих религиозных норм; вино как неоспоримая жизненная ценность и т. д. Но чтобы не усугублять впечатления, которое и без того легко может возникнуть у читателя, будто перед нами средневековое пособие для комплексующих пьяниц, – а это, конечно же, не так, по возможности ограничим примеры на эту животрепещущую тему.
Ни держава, ни полная злата казна —Не сравнятсяНе менее важной темой, очень характерной для ученого, мудреца, представляется скептицизм, сомнения и раздумья автора о Боге, человеке и смысле жизни, хотя объявлять их «гуманистическими» или «материалистическими» нет особых оснований:
Был ли в самом начале у мира исток?Вот загадка, которую задал нам Бог.Мудрецы толковали о ней, как хотели, —Ни один разгадать ее толком не смог.Те, что веруют слепо, – пути не найдут.Тех, кто мыслит, – сомнения вечно гнетут.Опасаюсь, что голос раздастся однажды:«О невежды! Дорога не там и не тут!» Что там, за ветхой занавеской тьмы?В гаданиях запутались умы.Когда же с треском рухнет занавеска,Увидим все: как ошибались мы!Наконец, необходимо отметить «протестные» мотивы: острую неудовлетворенность автора окружающим миром, его попытки выразить свое отношение к несправедливостям жизни, так называемый спор с Богом. В разных вариантах эти настроения проходят через весь текст «Рубайят». Такие четверостишия, (наряду с винными) особенно часто переводились и цитировались в советские времена, когда всякое недовольство жизнью трактовалось как явление социальное, как зеркало противостояния средневековых «трудящихся масс» феодалам-угнетателям, а порой – и как призыв к борьбе. Любое откровенное несогласие с религиозными правилами и практикой рассматривалось как свидетельство последовательного материализма и атеизма: «От веры к бунту – легкий миг один»; «Такое небо – тьфу! – не стоит и плевка», – энергично заявляют переводчики от лица Хайяма, мягко говоря, смещая акценты. Вот рубаи, известное в различных русских переводах:
Когда б я властен был над этим небом злым,Я б сокрушил его и заменил другим,Чтоб не было преград стремленьям благороднымИ человек мог жить, тоскою не томим.Но Хайям никогда не выступал в качестве борца – ни в «борьбе роковой» с небесами, ни в дворцовых схватках, – он был рефлексирующим ученым, философом аристотелианского толка, стремившимся познать и понять жизнь и ход времен, признанным искателем истины, оставаясь при этом гордым индивидуалистом, а вовсе не «пролетарием умственного труда». Да, он констатировал (если это действительно был он):