Рубедо
Шрифт:
— Смею доложить, — подал голос министр внутренних дел фон Крауц, — уже произведены аресты. Подозреваемые допрашиваются, среди них несколько неблагонадежных господ. В частности, некий герр Фехер…
— Кто? — переспросил Генрих, силясь припомнить, где уже встречал это имя, но с памятью было неладно: мысли рассеивались, а голова после бессонной ночи казалась тяжелой и пустой.
— Господин Имре Фехер, опасный смутьян и главный редактор «Эт Уйшаг», — подсказал епископ, улыбаясь так, точно хотел добавить: «Кажется, вы знакомы?»
— Так
— В его типографии найдены листовки с призывами к государственному перевороту. А из госпиталя Девы Марии вывезено большое количество серы, соли и кислот. Кроме того, в лабораториях Авьенского университета найдены следы гремучей ртути и нитроглицерина, что однозначно указывает не только на запрещенные алхимические опыты, но и на создание взрывчатых смесей. Подозреваемые взяты под наблюдение и будут допрошены в ближайшее время.
— Составьте мне поименный список, — процедил Генрих. — Я лично проверю каждого.
— В том нет нужды, ваше высочество, — возразил фон Крауц. — Оставим эту работу господам полицейским.
— Господа полицейские в своем усердии склонны сажать в тюрьму невинных.
— Но вместе с тем, нельзя упускать виновных, — вкрадчиво заметил Дьюла.
— Люди, подобные господину Фехеру, раскачивают народные недовольства и приводят к перевороту. Вам напомнить об августовском покушении на его величество?
— Вы считаете, сегодняшние диверсанты тоже готовили покушение?
— Я уверен, ваше высочество.
— На кого же?
— На вас, ваше высочество.
— На Спасителя, без которого империя обречена? Это самоубийство, — нахмурившись, пожевал губу: поцелуи Маргариты не избавили от железного привкуса, оставленного револьвером. — Может, покушались на вас, епископ?
— Исключено, ваше высочество, — подал голос граф Рогге, не поднимая кроличьих глаз и сутулясь над папкой, перевязанной вощеным шнуром. — Взрывом уничтожило трапезную и среднюю часть храма, но солея и клирос остались нетронутыми.
— И сколько… жертв? — осведомился Генрих, сцепляя пальцы в замок.
— Больше сотни, ваше высочество.
— Убиты? — озноб волной прокатился по телу, приподнимая волоски и оставляя на коже липкий пот.
— Убито пятнадцать человек, — послышался все тот же до отвращения скрипучий голос Рогге. — Остальные ранены. В основном — фабриканты и простые горожане. Из аристократии пострадали трое, но их жизни ничто не угрожает.
Генрих прикрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул, покатав на языке железистую слюну.
— Вам не кажется странным, граф, — заговорил, медленно подбирая слова, — что простые люди, революционно настроенные против власти, убивают не власть имущих, а таких же простых людей как они сами?
— Мятежники не ведают, что творят! — вмешался Дьюла, молитвенно складывая ладони. — Ими руководит дьявол!
— Во всяком случае, не редактор «Эт Уйшаг», — раздраженно заметил Генрих. — Фехер довольно смело критиковал существующую власть,
— Вижу, вы неплохо осведомлены об этой газетенке.
— Я осведомлен о многом. И на правах принца-регента не собираюсь останавливаться на достигнутом.
— Как принц-регент вы должны понимать, что власть не покрывает террористов.
— Я понимаю, — ответил Генрих, выдерживая нацеленные на него враждебные взгляды. — Виновные отправятся на виселицу.
— Наконец мы слышим слова регента! — воздел руки Дьюла.
— Это слова Эттингена. Моя династия много сотен лет владела Священной империей, а отец положил жизнь на то, чтобы сохранить ее и приумножить богатства. Я не допущу, чтобы в сложное время, воспользовавшись его болезнью, стервятники разорвали ее на части! — переведя дух, обвел собравшихся взглядом: фон Крауц энергично кивал при каждом слове, граф Рогге разглаживал бархатный переплет, усы фон Рехберга браво топорщились над губой, а лицо не выражало ничего. И прочие — такие же внимательные, фальшивые и пустые. Может, измученные бессонницей, а может, терпеливо выжидающие… чего? Пока мотылек, устав трепыхаться, не покорится смерти.
— Сегодня же обнародуйте указ о моем вступлении в должность, — внятно и без запинки произнес Генрих. — Страну нельзя оставлять в состоянии безвластия. Мой отец однажды сказал: «Мы солдаты на службе короне. Пусть упадет один, но его оружие тут же подхватит другой». Так вот, господа, я по праву крови поднимаю оружие. И первым-наперво хочу разобраться, кому был выгоден взрыв на рождественской мессе. Объявите трехдневный траур, я подготовлю речь. Пострадавшим выдайте компенсацию: раненым в четыреста гульденов, семьям погибших — в тысячу.
— Ваше высочество, у нас нет… — начал было министр финансов, но сейчас же умолк.
— Это не моя прихоть, герр Пайер, — холодно процедил Генрих, сквозь бинты и перчатки расчесывая стигматы. — Это необходимость. Волнения нужно успокоить, и успокоить бескровно. Пусть секретарь подготовит необходимые бумаги. Я хочу видеть финансовые сметы, подписанные и неподписанные отцом распоряжения, проекты реформ — словом, все, что должно передать мне как регенту.
Министры переглянулись. Фон Рехберг крякнул, подкрутив лакированный ус.
— Не извольте беспокоиться, ваше высочество, — пробасил он, щуря воспаленные бессонницей глаза. — Все будет исполнено. Если желаете распоряжений — читайте. Но наш аппарат давно отлажен его величеством, вашим батюшкой, и работает как часики. Вот вам, ваше высочество, не перетрудиться бы.
— Переживу, — сдержанно сказал Генрих, считая, что и вправду переживет, нужно только немного поспать, завершить бесконечно длящуюся ночь и начать новый день с чашки кофе и порции морфия — вполне умеренной, необходимой для укрепления нервов и ясности сознания. Лизнув сухие губы, сказал: — Но вы правы. Как регенту, мне нужна поддержка. Нужны преданные короне люди. Могу я положиться на вас, господа?