Рубедо
Шрифт:
— Зачем говорить это мне? — перебил Генрих, пожимая плечами. — Я видел все воочию, когда инспектировал гарнизоны.
— Да, ваше высочество, — слегка поклонился Медши. — Я лишь хотел уточнить, что эти господа бесконечно преданы вам, как многие мои земляки и соратники. Не будет открытием, если я напомню, сколь горячо турульский народ желает видеть вас своим правителем.
— Это уже третье предложение, граф. Вы чрезвычайно упрямы.
— И терпелив. Хотя времени остается все меньше.
— Как и у меня. Вы готовы короновать смертника, которому остается каких-то
— Целых семь лет! — возразил Медши. — По правде сказать, для перемен достаточно и года. Турульские офицеры — точно так же, как и боннийские, и далманские, и равийские, а, убежден, что и авьенские, — готовы оказать вам крепкую поддержку. Однако не все из них рвутся в бой, многие достаточно пассивны, их необходимо подтолкнуть, доказать, что цель близка. Приняв турульскую корону, вы могли бы воодушевить их и еще больше сплотить народ вокруг себя.
— И, конечно, это гарантирует вам суверенитет, — усмехнулся Генрих. — Едва завершится коронация, как турульская знать и поддерживающие ее офицеры поднимут вопрос о выходе Турулы из состава империи. Я просчитываю вас на несколько шагов вперед, любезный Бела. И, как бы ни было велико искушение, хорошо осознаю, что вслед за Турулой поднимутся и Бонна, и Далма, и Равия, и прочие вассальные страны. В Авьене начнется смута! А империя и без того похожа на лоскутное одеяло, которое его величество кайзер штопает из последних сил. Но я — как его сын, как наследник престола, как Спаситель, наконец! — не могу позволить разрушить и разграбить то, что в течение многих веков накапливали мои предки!
— Вы не только дальновидны, но и умны, — снова поклонился Медши, однако в его взгляде промелькнуло раздражение. — Выход Турулы из состава империи действительно может спровоцировать цепную реакцию. Но посмотрите: империя и так стоит на краю пропасти! Прежние политический курс нежизнеспособен, нас ожидает мор и мятежи. Не вы ли говорили, что империя — лишь мощные руины, которые еще стоят, но уже приговорены временем к разрушению?
— Вы хорошо осведомлены о моих высказываниях, — с ответным раздражением заметил Генрих. — Но я пропагандирую необходимость реформ, а не кровопролития, и не поддерживаю радикальных националистов. Я желаю сохранить и приумножить свою империю, а не привести ее к распаду.
— Не обманывайтесь, ваше высочество, — перебил Медши, и в его глазах вспыхнул хищный огонек. — Империя не ваша. Чья угодно — кайзера, епископа, генерального штаба, кабинета министров, — но только не ваша! Никогда не была и не станет, пока прогрессивные идеи разбиваются о стену некомпетентности, а вокруг вас сжимается кольцо надзора и шпионажа! Поймите, ваше высочество! Если вы действительно хотите сохранить империю и корону, надо действовать без промедления! — он ударил кулаком о ладонь. — Решительно! Потому что завтра может быть поздно! Искры революции уже проронены, и когда возгорится пламя, пожар пожрет всех нас!
— Довольно! — прервал его Генрих. Канделябры дрогнули, свечное пламя затрепетало, вытянулось к потолку, и стало невыносимо жарко и душно. Слова — сухие, как порох, — посыпались из сведенного
— Всего лишь уверить, что вам есть, на кого опереться, ваше высочество! — с достоинством ответил Медши и кивнул в сторону. — Здесь кроме гостей находятся некие господа…
— Так! — вскричал Генрих, хватаясь за револьвер. За дверью теперь явственно слышались шаги и голоса. — Значит, я не ошибся! Кроме нас тут действительно кто-то есть! Кто они? Заговорщики?!
— Турульские и авьенские офицеры, готовые присягнуть на верность Спасителю, — поспешно ответил Медши. — Те, кто пойдет за вами, лишь только подадите знак!
— Я подам знак сейчас же! — Генрих взвел курок, одеревеневшие пальцы соскакивали с пускового крючка, под коркой бинтов гуляло ненасытное пламя. — Вышибу наглецам мозги!
— Не горячитесь, ваше высочество! — Медши преградил Генриху путь и бесстрашно перехватил его руку. — Прошу, выслушайте их! Скажите какой-нибудь пустяк вроде «Я счастлив видеть вас, господа! Мы разделяем одни и те же идеалы!» Это ничем не запятнает вашу репутацию!
— Я запятнал ее достаточно, явившись сюда! — закричал Генрих, выворачиваясь из захвата. — Какие интриги вы плетете за моей спиной, граф? Государственный переворот?! Изменники!
Грянул выстрел.
Медши дрогнул, но не ослабил хватку. Даже не посмотрел туда, где дымилась круглая дыра в паркете — как та, прожженная Генрихом во время нападения на Томаша. Пахнуло гарью. К горлу подступил ком. Револьвер выскользнул из сведенных судорогой пальцев и глухо стукнул о паркет. Турулец поспешно отпихнул его сапогом.
— Послушайте, друг мой, — заговорил он сдержанно и четко, будто не его едва не задело выстрелом, будто играть со смертью казалось ему рутиной, и слова текли сквозь полыхнувшую огнем мигрени голову Генриха. — Возможно, я поспешил, пригласив сюда этих господ. Но время пустых речей прошло, да и сделанного не воротишь. К тому же, они не имеют никакого отношения к террористам и революционерам, как вы себе вообразили. Они хотят одного: служить вам. Помочь обрести то, что причитается вам по праву. Авьен отказывает в реформах? Начните с Турулы! Церковь чинить препятствия научным изысканиям? Чего проще, перенесите лаборатории к нам! Хотите сохранить империю? Прекрасно! Министрам все равно, где заседать: в Авьене или Буде.
— Но я авьенец, — возразил Генрих, борясь с накатившей болью. — Отец… ни за что не позволит…
— Так вы предпочтете бездействовать? — усмехнулся Медши, и его кривая улыбка, и особенный блеск в глазах, и легкое покачивание головой зажгли в Генрихе стыд. — Никто не говорит об убийстве, храни Бог нашего кайзера, нет! Пусть проживет еще двести лет, он и так полон энергии и сил, чего нельзя сказать о вас, друг мой. Вы растрачиваете себя, угасаете после каждой неудачи, и — маленькая Агнешка была права, — это убьет вас раньше срока. Готовы ли вы сдаться, в то время как народы Священной империи смотрят на вас в надежде и ожидают спасения?