Рубеж
Шрифт:
– На южном спуске перевала Саланг. Отличная, Ира, была ночь: метель, снег, мороз. Красиво одетых людей, правда, не было. Зато были «духи» в модных вечерних чалмах и стеганых халатах. А вместо фейерверка – обстрел из минометов. И танцы были. Помнишь, Саня, как мы вытанцовывали, лежа на снегу, а чтобы согреть замерзшие пальцы, совали их в рот…
– Я вас обидела? – Ирина спрятала лицо в воротник бушлата. – Вам просто не повезло с этим Новым годом. Но все светлое и хорошее – еще впереди. В это надо верить. Мы – люди. Мы все родились в нормальной стране. Мы все хотим добра и
– Жить надо ради выполнения интернационального долга. Ради трусливых приказов Воблина. Ради самодуров-командиров, – высказался Ашот.
– Не верю, что вы так думаете на самом деле.
– Странный вы человек, Ирина, – снисходительно улыбнулся Нестеров. – Музыка, танцы… Забудьте об этом, пока вы в Афгане. Легче жить будет. Здесь нельзя желать несбыточного. Довольствуйтесь малым, выбирайте из того, что есть. Мечтаете о празднике? Пожалуйста! Вот праздничный стол, вот спирт, вот луковица, вот гости – два выпивших, небритых, дурно пахнущих офицера. И давайте пить спиртягу за то, что мы, вопреки обстоятельствам, все-таки живем.
Ирина долгим взглядом посмотрела на Нестерова:
– Вы это искренне говорите? Да вы просто нашли прекрасный повод расслабиться! Война – это всего лишь повод. Можно не бриться. Можно быть грязным. Можно сквернословить. Лакать спирт – да ради бога! Все можно! Война ведь! Но ведь ваша истинная суть остается прежней, без каких-либо поправок на войну. Вы хотите влюбиться, хотите быть любимым, вам опротивела форма, оружие и бронетранспортер. Вы живете бесконечным ожиданием того светлого дня, когда Афган останется позади. Вы закрываете глаза и видите любимую женщину, которая сначала снизу, а потом сверху…
– Ирина, вы вгоняете меня в краску.
– А вы не изображайте из себя зачерствевшего мужлана, для которого война стала родной матерью. Вам этот образ не идет. На самом деле вы хрупкий юноша, робкий, стеснительный, который не знает, что надо делать в первую очередь – вручать девушке цветы, а потом целовать или наоборот. И какой вам еще матрас, милый мой мальчик! Вы же девственник, вы же святой!
– А вы дура, – процедил Нестеров сквозь зубы и плеснул себе в кружку спирта.
– Эй, эй! Ребята! – заволновался Ашот. – Вас куда-то не туда понесло!
– Может, я и дура. Но вы – святой мальчик. Я, между прочим, старше вас, – произнесла Ирина и вдруг рассмеялась: – Представляете, Воблин сегодня предложил мне выйти за него замуж.
– Я это предвидел! – взвыл Ашот.
– И что, вы думаете, я ему ответила?
– «Пошел вон, старый козел!» – выдал версию Ашот.
– Неправильно. Я согласилась.
Нестеров, скрестив руки на груди, подозрительно посмотрел на девушку:
– Согласилась? Ты согласилась выйти за него замуж?
Он даже сам не заметил, как перешел на «ты».
– Да, согласилась. Правда, Воблин тотчас поправился. Я, мол, хочу пожениться понарошку, на один год, пока я тут служу. Создать, так сказать, временную боевую семью… Кто бы видел, как я хохотала! Вот напугала мужика! Он даже заикаться начал!
Ирина молчала и сосредоточенно
– Вы не обращайте на меня внимания, – сказала она, когда пауза затянулась. – Я, наверное, испортила вам настроение? На меня иногда находит такое. Хочется выговориться. Причем рассказать о себе самое затаенное, глубоко спрятанное… Здесь это можно. Здесь это легко. Я выговорилась – ну и что? Завтра меня прибьет какой– нибудь душманский снайпер, и стыдно за свои слова уже никогда не будет. Полная свобода и раскрепощение!
Разговор больше не складывался. Пропев: «А-ап! И тигры заменщика съели», Вартанян откинулся на крохотную спинку стульчика, закурил «с позволения мадам» и стал с любопытством изучать профиль девушки, слабо освещенный зеленой башенной подсветкой.
Нестеров разлил в кружки чай, уже остывший, с легким запахом солярки, положил на стол горсть кускового сахара.
Ашот начал неудержимо зевать, затем пошарил рукой в темноте в поисках шапки, взял со стола головку лука и сказал:
– Пойду посты проверю…
Он долго пыхтел в черном проеме люка, на стол сыпались кусочки глины от его ботинок.
Ирина молчала, покачивая в руках кружку с чаем, смотрела куда-то в черную утробу машины.
– Вам было страшно тогда, – не то спрашивая, не то утверждая, сказала Ирина. – А я думала, что это – конец. Это страшно – умирать в двадцать пять. А потом, когда мы вошли в дом к афганцу, я поймала себя на мысли, что переживания этого человека кажутся мне пустяковыми и ничтожными. Да пошел он к черту со своей женой, со своими детьми! Кто он мне? Зачем мне его проблемы? Весь мир вращается вокруг меня, я его ось, точка отсчета… Наверное, с таких вот мыслей человек начинает черстветь. Человек сжимается как шагреневая кожа, втягивается, будто улитка, в свой крохотный мирок, заполненный исключительно личными проблемами. И становится маленьким-маленьким, как маковое зернышко…
Девушка вдруг замолчала и стала застегивать на себе бушлат.
– Кажется, у меня иссякли последние силы. Вы не представляете, как я устала. Слишком много всего для одного дня.
Нестеров встал:
– Сейчас я узнаю у Воблина, где он думает устроить вас.
Он подтянулся на люке, вылез на броню. Ирина негромко позвала его:
– Подождите… Не надо у него ничего спрашивать. Я буду спать здесь. На вашем матрасе. Если, конечно, позволите…
Нестеров лег на броне. Он подстелил под себя пухлый рулон маскировочной сети, лег на спину и долго смотрел на огромное звездное небо.
Вдруг рядом он услышал тихий голос сержанта Шарыгина:
– Товарищ лейтенант, вы не спите?
– Уже не сплю. Чего тебе, Шарыгин?
– Воблин вас вызывает. Срочно.
Глава 4
Начальник штаба сидел у костра и палкой разгребал светящиеся угли, прикрыв глаза ладонью. Взглянув на Нестерова, он скинул наброшенный на плечи бушлат, расстегнул верхнюю пуговицу кителя, оттянул ворот тельняшки и покрутил шеей.
– Садись, Нестеров, садись. В ногах правды нет.
Нестеров сел напротив, снял шапку. Воблин задумчиво барабанил по закопченной до черноты кружке пальцами.