Рубеж
Шрифт:
Глава четвертая
Прошла неделя после того, как Авдеев прибыл в Степной гарнизон, а беспокойство и суматошность, связанные с переездом, все еще угнетали. Ему незадолго до этого назначения предложили должность начальника школы молодых прапорщиков. Авдеев пообещал подумать, но ему не хотелось расставаться с оперативно-командной работой в полевых войсках. А вот жена его, Марина, узнав, что школа находится в большом городе, стала настойчиво требовать: «Соглашайся немедленно. Неужели так и будем всю жизнь по медвежьим углам скитаться? Пора и к цивилизации приобщаться».
Марина была натурой поэтической. Еще в школе
Тогда-то и познакомился с ней Авдеев, приехавший в Новосибирск, чтобы провести свой отпуск у родной тетушки, заведующей библиотекой института. Приглашенный на выпускной студенческий бал, он весь вечер танцевал с околдовавшей его девушкой в белом платье. А потом почти до рассвета гулял с ней по городу. Она шутливо спросила его, в какой это крепости он отсиживался, что до сих пор не похищен никакой доброй феей. Он ответил ей так же шутливо: «А вот, может, вы отважитесь?» И уже не шутя предложил руку и сердце. В конце его отпуска они наскоро справили нешумную свадьбу и вместе уехали в дальний гарнизон, в небольшую его холостяцкую комнату со старой казенной мебелью.
На работу в тот год Марина решила не устраиваться. Да и работы по душе как-то не подвертывалось: поблизости была одна школа, преподавателей в ней хватало. Марина задумала написать новый цикл стихотворений и уже придумала название: «Пути-дороги». Но стихи, как назло, получались вялые, со слабыми, неуклюжими рифмами. Да и мысли в них были не очень ясные. Свежие впечатления об армейской жизни смешивались с воспоминаниями о студенческой дружбе, о бурных литературных пятницах в институте.
Потом родился ребенок, и опять работа над стихами отодвинулась надолго. Лишь на четвертый год, когда сын был отправлен в Новосибирск к старикам, удалось наконец-то кое-что написать и представить в издательство. И тут произошло неожиданное: то же самое издательство, которое с охотой печатало когда-то стихи молодой поэтессы, теперь возвратило рукопись с грустной припиской: «Все очень несовершенно и далеко от нашей бурной жизни».
И тогда Марина впервые высказала мужу, что виноват во всем он.
Авдеев пытался отшучиваться, недоумевая, как это он мог стать «душителем» поэзии, если с детства ею увлекался. Чтобы убедить в этом жену, он тут же прочел ей наизусть почти всего «Евгения Онегина». Она поразилась его цепкой памяти. Однако «душителем» он остался и разлада с женой не избежал. Произошел он, как только кадровики, узнав о нежелании Авдеева стать начальником курсов прапорщиков, предложили ему должность командира мотострелкового полка, того самого, который он теперь принимал.
Марина, узнав о решении мужа, долго плакала. Он, как мог, утешал ее, говорил о неповторимости степных пейзажей, о чудесах степного миража, но этим только злил ее. Окончательно отчаявшись, она объявила: «Что ж, мы веревочкой не связаны, ты поедешь к новому месту службы, я – к родителям». Он не поверил ей сперва, думал, побушует немного и успокоится. Но Марина оказалась более решительной, чем он предполагал.
Авдеев, не теряя надежды удержать жену, то терпеливо призывал ее к благоразумию, то сурово упрекал, что она разрушает семью, по-мещански испугавшись первых трудностей. Охваченный гневом, он даже назвал ее бездумной, после чего она не разговаривала с ним до самого отъезда.
Уже на перроне, перед посадкой в поезд, Авдеев, переборов обиду, сказал ей чистосердечно:
Сегодня Авдеев отправил жене телеграмму: «Стоит чудесная осень. Может, она станет для тебя творческой. Приезжай скорей, здесь расцветет твой талант». Отправил и теперь, запрокинув кверху лицо, лежал на тахте в своей трехкомнатной квартире, смотревшей окнами на заросшую приречную пойму: он пытался представить, что сейчас делает Марина и о чем думает. Попробовал успокоить себя мыслью: «А может, и хорошо, что побывает она в родном городе. Там сын, друзья юности, преподаватели института. В конце концов, надо же когда-нибудь понять, что стихи – это труд, знания, опыт, наконец, призвание, а не просто забава…»
Губы его скривились в горестной усмешке. Теперь-то он понимал, что давно должен был сказать Марине: «Спустись на землю». Она могла сразу после института поступить на работу или хотя бы какой-нибудь литературный кружок организовать при полковом клубе. Но как-то нелепо все получилось тогда, от счастья они оба совершенно потеряли голову. Ну ей, молоденькой девочке с поэтическим запалом, было еще, может быть, простительно. А как он, двадцативосьмилетний офицер, как он-то мог оказаться в таком же положении?
«Значит, она права, черт побери, что обвиняет меня в своих неудачах, – разозлился на себя Авдеев и, соскочив с тахты, нервно заходил по комнате. – Да, да, права. И сегодня я снова сделал глупость, написав ей о таланте. Чепуха это. Игра в прятки. Ей нужно прикипеть к какому-нибудь делу, почувствовать себя занятой, необходимой людям. Ведь во всяком труде есть поэзия. Даже в нашем, армейском…»
Авдеев подумал, что надо послать жене новую телеграмму, серьезную, без кивков на ее поэтические увлечения. Но с минуты на минуту у крыльца должна была появиться машина и увезти его к высоте Чилижной, где он решил проверить полевую тактику одной из рот принимаемого полка.
Авдеев подошел к столу, на котором стояла фотография сына в простенькой рамке. Максимка смотрел широко открытыми материнскими глазами и как будто спрашивал с детским недоумением: «Ну зачем вы поссорились?»
Вспомнилась холодная ночь, блиндаж командного пункта, скупо освещенный походными батареями. Был самый разгар дивизионных учений, подразделения готовились к переправе через бурную, в весеннем разливе Суру. В тот момент кто-то из офицеров связи сунул ему в карман записку от Марины. Записка была коротенькой, в несколько слов. Жена сообщала, что родился сын и что все трудности, которых она боялась, уже позади. Никогда раньше Авдеев не испытывал таких чувств, как в те минуты. Все вокруг словно изменилось. Сырой и холодный блиндаж сделался уютным и милым, как давно обжитая квартира. И все, что он делал потом – принимал ли донесения, передавал ли приказания, переходил ли со своим штабом на новый командный пункт, – все это имело для него уже другой, новый смысл. Да и одолевшая его усталость внезапно куда-то исчезла.
Учения длились несколько дней, и все это время дума о сыне, еще неведомом, но уже близком, родном, не покидала Авдеева. Домой он возвращался переполненный радостью и мальчишеским нетерпением увидеть поскорее своего Максима…
Взволнованный воспоминаниями, Авдеев не услышал, как подкатил к дому газик. Очнулся он от голоса майора Крайнова:
– Я за вами, товарищ подполковник!
Выходя на крыльцо, Авдеев взглянул на часы. Машина подошла с опозданием на полчаса.
– Что-нибудь случилось? – спросил Авдеев.