Rucciя

Идиатуллин Шамиль

– Нет, Айрат Идрисович, – сухо сказал Ильдар, – вы так не машите. Я понимаю, что это для казенных учебников фраза: «Он спас президента». Но, во-первых, вы действительно спасли, и в любом случае попали в историю. А во-вторых, даже не в президенте дело. Вы же понимаете, что вот этой акцией дело не ограничивается. Грохнули бы Булкина, понеслось бы: чрезвычайное положение, прямое президентское, ввод войск, без вести пропавшие, а потом ликвидация республики – ну, мы об этом говорили. И один ваш звонок вот этот общий беспредел притормозил.

– Только в следующий раз на меня не надейтесь, – мрачно сказал Айрат (но Ильдар видел, что его незамысловатая лесть, как всегда, подействовала – журналисты они ведь как дети). – У меня телефонов больше нет,

так что звонить нечем.

– Ну, телефон мы вам купим, – сказал Ильдар с улыбкой.

– А ухо? – осведомился Летфуллин, неудобно, правой рукой, дотронувшись до багряной ушной раковины, и тут же отдернув пальцы.

– Да что скажете, – с готовностью сказал Ильдар. – Хоть два, и совсем как настоящих.

– Ага. И еще силиконовую грудь и самотык на кремлевской батарее, – пробурчал Айрат. – И как Мату Хари в тыл противника забросить. Чтобы вербовать агентуру невзирая на пол.

– Айрат Идрисович, не говорите об этом вслух, – серьезно попросил Гильфанов. – Кругом враги, а вы, извините, разбалтываете стратегический план федерального значения.

Летфуллин кивнул, показывая, что оценил шутку, осторожно повертел головой и сказал:

– Ну ладно. Этого, в общем, следовало ожидать. А дальше что будет, как думаете?

Гильфанов пожал плечами.

– Да я, честно говоря, в растерянности. Мы ведь исходили из чего? Из того, что сначала Москва сформирует антимагдиевскую оппозицию. Потом перекроет все крантики. Потом устроит взрывы или вооруженные налеты в соседних регионах и покажет на татарский след. Потом пригрозит вторжением. И начнет его, когда Танчик скажет «Но пасаран». Ну, и Танчика заодно попытается убрать или арестовать. А они, видите, с конца начали. Так что теперь возможна любая последовательность. Если, конечно, мы с вами Придорогина правильно просчитали.

Они просчитали неправильно. Это выяснилось уже через четыре часа.

4

Так нет, найдем же, блин, куда вести войска.

Алексей Хрынов

Москва.

20 июня.

– Значит, пятая колонна, – сказал Придорогин.

– Да какая колонна, – с легкой усмешкой ответил Обращиков. – Портик. Да и то фальшивый. Пара актеров, теннисист и еще несколько каких-то… Не пришей кому рукав, в общем. Ну, вспомнили, что татары. Ну, обратились к общественности. Марат Баширов мальчик красивый, и пару девочек с мокрым передком сагитирует легко. А мы других татар, поумнее, подключим – и побольше. Вон, когда письма против перевода татарского на латиницу и против Магдиева делали – по сотне подписантов махом находили.

– Потом по десять от своей подписи отказывались, – напомнил президент.

– Ну, не по десять, допустим, – возразил Василий Ефимович. – А если бы даже и по десять, – все равно статистика в нашу пользу.

– Ложь, гнусная ложь и статистика, – сказал Придорогин.

– Олежек, – помолчав, сказал Обращиков. – Ты в голову-то не бери…

– В жопу, что ли, брать? – спросил Придорогин. – Ладно. Прости, дядя Вася. Не надо меня лечить. Что там твои передают?

– Олег, у нас же полный сайленс в эфире, – сказал Обращиков, которому настроение Придорогина совсем не понравилось. – Сейчас сколько? Одиннадцать? Ну, в основном все должно уже срастись. Посмотрим?

Президент молча включил телевизор. Через десять минут Обращиков проклял все на свете – и особенно свой юркий язык, сболтнувший о телевизоре. Но кто мог ожидать столь богатой непрухи?

Глава ВГТРК Благодаров делал все, что мог – и делал вполне качественно, особенно с учетом того, что работать приходилось без оглядки на кураторов – об этом час назад попросил его сам Обращиков, ехавший в Кремль. Обреченная складочка на лбу ведущего была почти не заметна, и смягченность всех сюжетов, посвященных казанскому инциденту, в глаза

практически не бросалась. Но с прямым эфиром из Казани Благодаров явно перестарался. Обращиков понял, на что рассчитывала информслужба ВГТРК: Магдиев был знаменит своей экспрессивностью, и на нерве обязательно должен был ляпнуть какую-нибудь глупость, антимосковскую или антирусскую – в любом случае, противозаконную. Новых юридических поводов такая глупость Придорогину не дала бы, но антитатарские настроения в ширнармассах подогрела бы на раз. Очень умно, на взгляд Василия Ефимовича, было организовать прямое включение Казани сразу после выступления директора ФСБ Носачева. Тот сообщил, что чекисты, возмущенные беспрецедентной попыткой теракта в центре России (насколько помнил Обращиков, центр России был все-таки где-то ближе к Красноярску), начали проверку его обстоятельств и сразу предложили казанским коллегам помощь в лице присланных из Москвы опытных оперативников – для совместного расследования. Казанцы ответили на это предложение самым возмутительным образом. В связи с этим Носачев предположил, что представители КГБ Татарии заинтересованы в том, чтобы правда об инциденте, более напоминающем умелую провокацию, никогда не стала достоянием общественности. А это, сказал Носачев, невольно наводит на мысли о том, кому и зачем выгодно скрывать от народа правду. Я не удивлюсь, если отдельные деструктивные силы попытаются увидеть в данном ЧП происки российских правоохранительных органов. Поэтому ФСБ России кровно заинтересована в том, чтобы никто не смог скрыть истину. И мы этого добьемся, чего бы это нам ни стоило, сказал Носачев с самым свирепым выражением, на которое было способно его круглое и откровенно мягкое лицо.

Режиссер сразу, без обычный подводки ведущего, включил Казанский кремль, давая Магдиеву шикарную возможность показать свое антирусское мурло. Картинка поначалу была забавной: и Магдиев с его юным пресс-секретарем, сидящие в президиуме под крупным татарским гербом, и журналисты в зале косились на большой экран в правом углу зала. На экран ретранслировались «Вести». Похоже, находившийся в зале репортер «Вестей» свистнул об этом в главный офис – вот умилившийся Благодаров и решил немножко заняться саморекламой. Под лозунгом «Нас смотрят даже в волчьем логове». Случилась, конечно, помарка – эфир пошел, когда тот самый репортер «России» уже заканчивал задавать вопрос. Магдиев, кивнув на экран, чуть улыбнулся и сообщил:

– Специально для телезрителей хотел бы пояснить, что коллега с государственного канала интересуется моим отношением к заявлению директора ФСБ Носачева Сергея Михайловича. Вот. Отношение у меня сложное. Во-первых… Нет, давайте так. Я понимаю, что все ждут от меня криков и обвинений в адрес федеральной власти и силовиков, самого Сергея Михайловича и, само собой, лично Олега Игоревича. Но понимаете какая вещь. Я по первому образованию юрист, и знаю, что обвинения – не в моей компетенции. Крики, уж извините, тем более. Я готов разговаривать на языке фактов – а Сергей Михайлович, боюсь, готов только ко лжи и передергиваниям. При его профессии это неудивительно, но столь наглого вранья я, честно говоря, не ожидал.

Возникла короткая пауза. Потом из зала крикнули:

– Какого вранья?

Юный пресс-секретарь встрепенулся, посмотрел на нарушителя и укоризненно развел розовыми ладошками.

– Да вот этого, – Магдиев кивнул в сторону экрана, на котором он же сам и говорил. По залу прокатился смешок. Магдиев чуть дернул краем рта и продолжил: – Я имею в виду выступление главы ФСБ. Назвать хладнокровное убийство десяти человек и захват иностранной заложницы попыткой теракта – это, я вам скажу, уже довольно сильно. Теперь смотрите, я записывал: Носачев сказал, что предложил помощь нашему КГБ, и что ФСБ «кровно заинтересована в том, чтобы никто не смог скрыть истину». Я связался с руководством КГБ, и оно официально уведомило меня, что московские коллеги выходили на них с единственным предложением: срочно вывезти трупы диверсантов в Москву.