Шрифт:
Пролог
В самом центре великого Евразийского континента раскинулась горная страна — Алтай-батюшка. Или Алтайская горная система, как указывается в учебниках географии. Много сказаний, легенд сложилось об этом таинственном месте, о высоких горах под снежными шапками, о бескрайних степях, о горных пустынях и о несметных богатствах Алтайской земли. Люди, испокон веков живущие здесь, легенд не замечают, поневоле становясь их участниками, живя в этих легендах и сказках. Здесь каждая гора, каждый валун, каждый ручей и каждый источник обладают великой силой. Дороги, серпантином влезающие в горы, ведут не только к вершинам,
Попутчиков на Алтае берут всегда, кто бы ни голосовал, подвозят — закон такой. Сегодня ты не подвезёшь — завтра тебя в пятидесятиградусный мороз никто не подберёт на пустынной дороге. Аркадий об этом вспомнил, только когда заглох мотор. А ведь километров десять назад тормозил какой-то бродяга. Бомж — не бомж, а доверия не вызывал. «Подбери такого — салон не выветришь, дорогими ароматами не отобьёшь застарелый запах перегара, махорки и немытого тела», — подумал Аркадий и не остановился. А сейчас вот стоит сам на обочине и машет рукой — хоть бы один притормозил! Здоровенная фура промчалась по тракту, даже не сбавив ходу, пустой лесовоз тоже прогромыхал мимо. Обычно лесовозы останавливаются, даже гружёные, а тут пустой — и мимо. Аркаша злился — ночевать на дороге не очень хотелось, тем более что до цели оставалось минут тридцать быстрой езды. Ехал на туристическую базу, где его ждали, но на звонок с просьбой привезти бензина ему ничего внятного не ответили. «Перепились уже», — подумал незадачливый автомобилист, готовясь к незапланированной ночёвке под открытым небом.
Спать в машине не хотелось, звездное небо чашей накрывало горы, воздух тёплый, в тайге ухает филин — давно такого не было. Вся его жизнь — города и дороги, вокзалы и аэропорты, гостиницы и рестораны, иногда камеры в тюрьмах… Он хмыкнул, подумав: «Кто знает, может, оно и к лучшему, что машина заглохла? Когда ещё выпадет случай так вот, тихо, спокойно подумать о делах». Время сейчас такое — стремительное, страшное время, но для него оно, что манна небесная с неба. Кто-то растерялся, кто-то потонул, но он — Аркадий Цапиков — на коне!
Аркаша усмехнулся, подумав, что из собравшихся на базе нет ни одного, кто хотя бы на миг оторвал башку от салата и задумался над тем, что происходит в стране. А у него жизнь удалась! Удалась… почти. Не беден, чего прибедняться, но и не богат — особо хвалиться нечем. Как на велосипеде: пока крутишь педали — катишься, а вот куда прикатишься?.. Так и у него жизнь — пока вертится, вроде бы барин, а не дай бог остановиться… «А вот остановиться действительно не дай бог, — подумал Аркадий, — свои же утопят»…
Стемнело. Быстро, как это бывает в горах — вот только светило солнце и вдруг темнота, стоило светилу скрыться за вершинами. Не бывает в горах сумерек, тут либо свет, либо тьма — без переходов, полутонов, полусвета…
Аркадий нашарил в багажнике фонарь — батарейки, к счастью, рабочие, осветил вокруг. Собрал хворосту, разжёг костерок, присел рядом. Раскрыл пакет с продуктами — хорошо, закупил для общего стола. Выложил на газету булку бородинского, ржаного, снял с колбасы пластиковую упаковку, порадовавшись, что взял в нарезке — нож куда-то запропастился — и, нанизав на прутик пластинки сервелата, поднёс его к огню…
— Христа ради… — послышалось из темноты. — Мил-человек, Христа ради, хлебушка. Столько хлебушка не видел, настоящего хлебушка — русского, печеного, поделись, будь мил!
Аркадий дёрнулся, от неожиданности выпустив из рук импровизированный шашлык. На лету успел подхватить прут и тут же отшвырнул
— Чёрт! — воскликнул он, жалея испорченный ужин.
— Спасибо, мил человек! Ох, спасибо! — донеслось до него.
Аркадий схватил фонарь и направил луч на голос.
— Вот бомжара!!! — разозлился он, узнав мужика, недавно голосовавшего на обочине.
Человек, не обращая внимания на свет, ел. Ел поджаренный сервелат так, как едят величайшую святыню — откусывал маленькие кусочки и долго, тщательно пережёвывал, смакуя каждую крошку. Аркаша усмехнулся: вот ведь говорят всегда старики, что если дал Бог попутчика, надо брать. Помнится, на зоне старик, полжизни просидевший за убийство, рассказывал, что никогда не знаешь, насколько Бог дал попутчика — на час, до места доехать, или на всю жизнь. Не хотел бы он такого вот на всю жизнь в спутники заиметь, удача, мягко говоря, сомнительная. На вид бомжу лет пятьдесят — пятьдесят пять, хотя мог и ошибиться, борода всегда старит. Борода у мужика солидная, окладистая. Бывший поп? Нет, вряд ли, хотя речь очень уж специфическая… И одет странно: брезентовый плащ почти до пола, из-под него выглядывают сапоги неопределённого цвета, на голове фуражка с треснутым, отсвечивающим лаком козырьком. Словно из фильма про двадцатые годы выпрыгнул — не то пастух, не то пограничник?
— Тебя как кличут-то, мил человек? — спросил бомж.
— Зови Ваней, не ошибёшься, — зачем-то соврал Аркадий.
— А хлебушка, Ваньша, у тебя, случаем, нет?
Он облизал прут, отложил его в сторону, с сожалением вздохнув, и тут же вцепился голодным взглядом в продукты, разложенные на газете.
— Да ты совсем обнаглел, старик! — Аркадий отметил, что возмущения почему-то нет, и хохотнул — беззлобно. Ситуация его развлекала.
— Не старик я, сорок вёсен прожил с хвостиком небольшим, и зубы все целы. А за хлеб заплачу. Держи вот! — и бродяга, откинув полу, порылся в котомке, висящей через плечо под плащом. Аркадий увидел широкие раструбы галифе, но удивиться не успел — бомж выудил и протянул ему увесистый камень.
Усмехнувшись, будто в темноте разглядел удивлённое непонимание на лице собеседника, он поскрёб тёмный край камня ногтем, и самородное золото тускло блеснуло в свете фонаря. Аркадий вытаращил глаза: быть не может, чтобы самородок такого размера — и у бродяги!..
— Да не сомневайся, настоящее, вот бумага из Пробирной палаты, — сказал тот, будто в темноте увидел, как вытянулось лицо Аркадия, и, снова запустив руку в котомку, достал свёрнутый в трубочку лист бумаги, встряхнул его, вытягивая вперёд руку. — Ты бери, только хлеба мне дай. Бумагу-то на, возьми, без неё не сдашь в казну — не примут. А перекупщикам продавать али китайцам — себе дороже, семь шкур сдерут, да и ещё в полицию донос напишут. Ты мне хлеба дай, мил человек, хлебушка охота шибко — русского, печёного. Так эти лепёшки обрыдли, будь они неладны!
Аркадий молча взял с импровизированного стола булку бородинского и протянул чудному человеку, отметив, что зубы у него действительно целые, блестящие — тот улыбался во весь рот, глядя на хлеб — радостно, счастливо, глаза сверкнули молодым блеском.
— Ржаной, — всхлипнул бродяга, понюхав кирпичик бородинского хлеба, — ржаной…
По щекам текли слёзы, но человек не замечал этого, по крошке отщипывая корочку и медленно прожёвывая. Лицо выражало такое наслаждение, такое счастье, такое умиротворение, что, засветись сейчас вокруг головы бомжа нимб, Аркадий не удивился бы. Скорее удивляло, почему нимба нет?!