Ругань. Пляски. Кулаки
Шрифт:
Глава 1.
Ругань. Пляски. Кулаки. Всё, как у людей. Они ведь поэты народные. Не выше не ниже людей остальных. Да и что значит остальных? Они и есть остальные. Вместе одна большая страна. Один крепкий, тяжеловесный, готовый придавить любого врага Союз.
В таком ключе рассуждал сквозь сон Николай Раковский, чувствуя, как бедственно к тёплой неге небытия прибавляется звон в ушах и треск корок черепа. Уткнувшись ладонями в пол, он покачнулся, думая, что падает. Падать было некуда. Разве что под паркет. В конвульсии изогнулось тело, дрожь прошлась
Последнее, что отчётливо сидело в его голове, – синева. Такая русская небесная синева, родная такая, деревенская.
Ну уж нет, Кукоякина тут быть не могло! Иначе это сущий кошмар наяву. Чтобы они вдвоём – футурист и имажинист – в литературной командировке в чужой стране один на один…
Если Союз пытался избавиться от кого-то из них, это была лучшая тактика. Потому что вернётся только один, если им повезёт не переубивать друг друга.
Хотя, куда этому коротышки. Николай его одной левой в землю по пояс воткнёт. Так уж Женя её любит, эту русскую землю, пусть и сидит тогда в ней. Такого он Кукоякину, конечно, не скажет, грубо слишком. Раковский всё-таки человек воспитанный. Но почему бы и не помечтать? Хотя не время. Для начала нужно встать.
Его тут перетоптали всего, лежит словно рельса: длинный, тёмно-серый, весь в пыли. Все его попытки дезинфекции были зазря, получается. Все свои двадцать пять лет пытался вымученно уберечь себя от микробов, а в итоге что? Валяется, уже неизвестно какой час, как в муравейники, весь облепленный крошками, облитый пивом, дай бог, не оплёванный. Немо мужчина смотрит на мир с новой для себя стороны. Ни разу ему не приходилось напиваться до чёртиков, чтобы вот так валяться, дыша пылью с пола, по которому, наверняка, прошлась не одна пара обуви. Да и сейчас мимо проходили десятки худых и полных ляжек, обтянутых в ужасно узкие штаны, какого-то странного кроя, или необтянутые вовсе ничем. Оголённые по самое не хочу. Где бы он не был, это точно не союз. Но как бы ему удалось оказаться, к примеру, в Европе или в Штатах? Силясь вспомнить, давали ли ему визу на выезд из страны, он пытался заодно осознать и себя вчерашнего.
Собравшись с духом, он предпринял попытку поднять с пола тяжёлое тело. Впервые было жаль, что оно такое длинное. Чтобы встать полностью нужно не меньше минуты и крепкий барный стул. Едва он поднялся и сел на тот, как в глаза ударил яркий белый свет, зеркальное отражение его самого и ещё сотни склянок. Он, конечно, всяко видел, но кажется даже в Штатах так богато алкоголь не выставляли.
– Точно не Союз, – бормочет себе под нос, массируя виски и требуя свои веки не капризничать. Они напрочь отказались открываться снова. В конце концов, сдались.
Лучше бы не открывались. Это зрелище ему уже не забыть никогда. Бескрайнее море людей, блёсток – настоящий фейерверк. Если он думал, что вечеринка в Техасе, на которой он бывал однажды, – это салют, то он был неправ категорически. Даже цыганская свадьба его друга не могла сравниться по количеству софитов и всевозможных «блестяшек».
Это резануло по больной голове, заставив нахмуриться. Что-то шершаво проехалось по столу, едва
– Это вам от того господина, – перебивая музыку, заявил мужчина за стойкой, указал куда-то в сторону, где было людей слишком много, чтобы кого-то разобрать, и продолжил натирать и без того болезненно мерцающую поверхность.
В рюмке была водка. Родная она легла, как надо, и смягчила острую боль. «Прям как русская», – подумалось Раковскому. А потом он вдруг припомнил бармена и его слова. Неужто он так наклюкался, что и иноземная речь принималась, как родная?
Раковский собрался спросить у него ещё что-нибудь, но мимо прошли две страшно ярко намалёванные девушки, говоря на чистом славянском наречии.
– Русские! – вскрикнул он им вслед, удивлённо. А они покосились на него, хмыкнули и пошли прочь.
Странно всё это.
В любом случае он не понимал, на кой чёрт его отправили в это грязное заведение, и уж тем более, зачем собственные ноги привели его сюда.
Эту грязь захотелось смыть ещё сильнее. Проспиртованный внутренне вещицей похожей на водку, а потому, теплилась надежда, неотравленной, он спросил, где здесь нужник. На него посмотрели, как на идиота. Но потом махнули в сторону лестницы.
Под ней была дверца, которую не оставляли в покое ни на минуту. Избавившись от ужасно громких ударов, словно молотком по голове, в тёмно-цветном зале, он шагнул за дверь и столкнулся с не менее ужасными тошнотворными всхлипами. Благовонием здесь и не пахло. И, кажется, в таком нужнике испачкаться было вероятнее, чем отмыться.
Брезгливо оглядев помещение, он собирался выскочить из него, но его остановили колебания в воздухе хрипловато-звонкого смеха. Весь от души разбирающий и исполнителя, и слушающего. Так что вдруг невыносимо было сдержать улыбку. Словно заражал этот смех. Так смеялся только один человек, хоть Раковский не хотел признавать в нём хоть что-то выдающееся.
– Ну уж дудки… – не веря, заглянул за кафельный угол мужчина и тяжело выдохнул.
Всё естество в нём противилось верить тому, что было прямо перед глазами. Прижавшись к стене, на полу расселось пьяное мужичьё в каких-то цветных тряпках, а в центре между ними расхаживал по кругу маленький светленький "херувим", ангелочек в тёмном царстве, и своими "чистейшими" стихами поднимал в них культуру чувствования. Все слушали раскрыв рты, подбадривали, похлопывали, протягивали: кто денюжку, кто бутылку, кто руку, чтобы пожать.
Запрокинув голову, юноша из горла высосал, по меньшей мере, половину содержимого; покачнувшись на ногах, вцепился пальцами в собственную рубашку, сам себя удерживая, и продолжил:
"Мне бы в честные выбиться люди.
Перестать кастрировать совесть.
Только жалость берёт к всякой бл**и
Не могу её бросить".
Зал, если можно так назвать ошарпанные стены и заблёванные полы с толпой пьяниц, стал вторить ему и скандировать. Выглядело, как настоящий фильм ужасов. Страшнее, чем «Броненосец Потёмкин». Там немо, тут со звуком. Да ещё с каким! Так, что уши закладывает и совесть в пятки уходит. Кукоякин совсем обнаглел.