Руины
Шрифт:
И в зеленых глазах вместо ненависти засветилась вселенская жалость. Очень красиво.
Новиков через ее плечо помахал рукой в открытую дверь кухни.
– Гуд найч, бэйби!
Потом поймал такси и поехал к Васе-органисту. Но, не доехав, вышел и пошел пешком. Город был пустым и чистым. На мокром асфальте рябили фонари. Новиков прошел немного и пожалел, что вылез из машины. Все-таки он был здорово уставшим. И это чувство, будто в руках громоздкая басовая "биговская" колонка. Тяжелая, как сволочь, оттягивающая
Вася открыл дверь, и Новиков еле удержался на ногах от ударившей в лицо волны перегара. Сморщившись, отвернулся.
– Чувак, я переночую у тебя?
Вася кивнул и с трудом, пошатываясь, понес свой бурдюк в спальню. На ходу пробормотал что-то, Новиков не разобрал, понял только, что кира нет и бирлять тоже нечего. Есть почему-то и не хотелось. Очень хотелось спать. Вернее, даже не спать, а просто лечь.
Новиков в темноте ощупью добрался до дивана, влез под плед, не раздеваясь, и скорчился.
Тяжеленнейшая басовая "биговская" колонка вдруг с грохотом упала, слышно было, как что-то оторвалось там, внутри, и тяжело бухнуло в стенку. Она упала углом и прямо на ногу. Артист Новиков взвыл от резкой и неожиданной боли.
Голдберг, сентябрь 1984
Серые ночные кошки
Из кармана у него торчала откупоренная бутылка.
– Что тебе нужно?
– Послушай, Наташа, – сказал он. – Выходи за меня замуж.
Пьяный он отвратителен. Он, впрочем, и так не подарок. Господи! Как хорошо, что она отвязалась от него. А ведь сколько натерпелась!
– Уходи, – сказала она.
Он стоял и смотрел на нее. Ни злости, ни жалобы – просто смотрел.
– Уходи.
– Да, – сказал он. – Да… Я уйду… Ну, конечно, уйду! Куда же мне деваться?! Сейчас…
Он стоял. Ей надо бы зайти и закрыть дверь. Ну? Заходи и закрывай дверь.
– Хочешь выпить? – спросил он. – Выпей со мной.
– Я не буду с тобой пить. И вообще, нам, по-моему, не о чем говорить. Уходи.
– Послушай… – сказал он. – Что-то я неважно себя чувствую. Ты не гони меня… А?
– Я начинаю мерзнуть, – сказала Наташа. – Здесь холодно. До свидания.
Она плотнее запахнула халат, зашла в квартиру и закрыла дверь. Выключила в коридоре свет. Прошла в комнату и легла.
Должно быть, он не ушел еще. Топчется на лестничной клетке.
Уйдет, никуда не денется.
Замуж… Опомнился.
А чего он приходил, в самом деле?
Да как, чего? Пьяный. Баба потребовалась. Вот и приперся. Ну, нет, драгоценный ты мой, иди-ка ты в другом месте поищи. Хватит.
«Мужичье…» – подумала она.
Она встала и пошла на кухню.
Поставила чайник на плиту, зажгла газ. Закурила.
Ведь она спала уже. Утром на работу. Когда теперь опять ляжешь? Вот принесло его!
Потихоньку начал шипеть чайник. Она удивилась, что так рано. Посмотрела: там оказалось мало воды. Долила и опять поставила на газ.
Что-то он не звонит… Ушел?
В квартире было не холодно, но ее немного познабливало. Она принесла вязаную кофту и накинула на плечи. Простыла? Вроде нет…
Наташа вспомнила, что где-то оставалось немного водки, и стала искать ее по шкафчикам. Нашла, открыла бутылку и понюхала. Эта водка была у нее так давно, что, может, там и градусов не осталось, одна вода. Но нет, пахло водкой. Она налила немного в стакан и выпила. И тут же пожалела, что не открыла помидоры. У нее были болгарские помидоры в собственном соку, такие красные и аккуратненькие.
Бросилась к холодильнику, а потом, с банкой в руках, стала искать открывашку, но не нашла, а во рту ужасно противно, и попробовала открыть помидоры ножом, но нож сорвался и порезал руку. И тогда она выругалась и бросила банку об пол.
А потом сидела и смотрела, как капли томатного сока стекают по белым ножкам кухонного стола красными полосами, оставляя за собой желтые крошки помидорных косточек.
Она допила остатки водки и пошла спать. Но водка Наташу почему-то не согрела, и ее еще долго знобило, пока она не уснула.
Когда он пьян, то отвратителен. Кому, как не ей об этом знать?
Таня сегодня работала во вторую, закончила поздно, а еще нужно было зайти к родителям. Они сказали: «нужно». На самом-то деле, ни черта им это не нужно было. Все – старая история. Когда мать начинала ныть, Таня всегда злилась. Злилась потому, что и сама знала все, что та ей говорила. И еще потому, что ей становилось себя жаль. Да, тридцать – не шутка… И она об этом знала. И ей бывало себя жалко. Но сама она об этом старалась не думать и, в общем, получалось. Вот только, когда мать начинала… И тогда Тане хотелось броситься ей на грудь и как-нибудь выплакать все, что скопилось. Но она только злилась на мать за то, что та была права. И за то, что постоянно напоминала об этом.
Домой вернулась чуть не последним трамваем. И потом долго сидела у зеркала и смотрела на себя. Будто там можно было что-то высмотреть.
И она уже вымылась и легла, и только выключила ночник, как он позвонил в дверь. Она еще не знала, кто звонит, но как-то сразу почувствовала. Мелькнуло что-то вроде страха.
На цыпочках прошла в коридор и посмотрела в глазок. И это был он. Пьяный.
Он стоял и ждал, пока откроют дверь. Или прислушивался к тому, что за дверью? А она боялась вздохнуть и зажимала ладонью рот, и смотрела на него в глазок. Глаза слезились.