Рука
Шрифт:
– Вообще Верка баба хорошая не ехидная, но иногда на нее находит. Я ее спрашиваю: "Ты кто такая есть-то?"
– А она что?
– Она говорит: "Ассирийка". Я спрашиваю: "По кому?"
– А она что?
– Она отвечает: "По образованию". Я говорю: "В таком случае давай я по-быстрому оттолкнусь".
– А она что?
– Она говорит: "Не, меня это предложение не окрыляет".
Тем временем Папава, Сорокин и Мугер, поднявшись на второй этаж по мраморной лестнице и повернув направо по коридору, уже приближались к приемной президента акционерного общества "Капитал". Ваня Сорокин говорил:
– Все бы хорошо, только через
Робинзон Папава сказал:
– Уймись.
В конце коридора, за массивными дубовыми дверями, приятелям открылась обширная приемная президента: слева была подвижная панель матового стекла, обозначавшая вход в кабинет хозяина, посреди приемной стоял круглый диван, из которого росла финиковая пальма, в правом углу за роскошным канцелярским столом сидела миловидная девушка и что-то печатала на машинке. Яша Мугер, блюдя свою роль, подошел к ней, сказал чужим голосом где-то когда-то слышанные слова:
– Спокойно, это ограбление!
И вытащил из кармана стартовый пистолет.
Девушка взвизгнула и закрыла лицо руками. Папава с Сорокиным вдвоем тронули легко поддавшуюся панель, обнажили оружие и вошли.
В глубине кабинета, у большого окна, оперевшись филейной частью о подоконник и сложив на груди руки, стоял Бидон. Смотрел он на налетчиков спокойно, даже с легкой, спрашивающей улыбкой, точно ожидая, что они вот-вот его рассмешат.
– Ну, что хорошего скажете?
– справился он без особого интереса.
– Гони наличность, - сказал Папава, поигрывая кинжалом, - а то мы тебя уроем!
– Чиво-чиво?!
– откликнулся Бидон с очень сложным выражением в голосе: тут звучало и неподдельное удивление, и острастка, и начатки злости, и уверенность в неистребимости своей плоти.
– Я говорю, наличность гони, а то мы тебя уроем...
Бидон ответил:
– Поди умойся.
В воздухе повисло что-то угрожающее, какое-то образовалось ясно ощущаемое опасное электричество, чреватое разрядом немалой убойной силы.
Робинзон сказал:
– А чего ты возмущаешься-то? Чем ты, собственно, недоволен?! Мы что, на честно заработанные гроши покушаемся, что ли? Мы покушаемся на средства, которые ты намыл у трудящегося народа и разных незадачливых простаков!
– А их никто не заставлял отдавать свои честно заработанные гроши, возразил Бидон.
– Мы, слава Богу, живем в свободном государстве, хочешь канавы рой, хочешь песни пой, - это теперь свободно.
Ваня Сорокин сказал:
– Ты давай сворачивай эту буржуазную пропаганду! Как писал один француз, свобода в эксплуататорском обществе состоит в том, что миллионер и бездомный вольны ночевать под мостом Пон-неф. А у вас, бандитов глубоко российского происхождения, свобода заключается в том, чтобы ограбить народ, перевести деньги в доллары и эмигрировать в Гондурас.
– Ишь ты, Шопенгауэр какой нашелся!
– съязвил Бидон.
– Ну ладно, некогда мне тут с вами философствовать, пошли вон!
– А я говорю, - уже закипая, сказал Робинзон Папава, - гони наличность, не то мы тебя уроем!
– А я говорю, поди умойся!
– сказал Бидон.
Засим наступило неприятное, даже отчасти мучительное молчание. Налетчики чувствовали себя оскорбленными, и вдвойне оскорбленными потому, что на их стороне была сила оружия, между тем президент акционерного общества "Капитал"
Ваня Сорокин сказал Бидону:
– Ты это... стань-ка лицом к окну.
Бидон почему-то безропотно сделал то, что от него потребовали, но, правда, умудрился выразить спиной презрение к Ваниному обрезу.
Раздался выстрел. Зазвенели мелко висюльки хрустальной люстры, кабинет наполнился кислым пороховым дымом, а Бидон стал медленно сползать на пол, неловко цепляясь пальцами за стекло.
– Ну, психический...
– проговорил он и растянулся под окном, заливаясь темной венозной кровью.
9
Ближе к вечеру того дня Сергей Попов зашел за Мячиковым по пути к дому N_17 по улице Брута, куда он направлялся, чтобы вдругорядь осмотреть говорящую собаку в расчете на добавочный гонорар. Уже третьи сутки стоял морозец, прихвативший непролазную уличную грязь, но зато там и сям образовались ледяные кривоугольники и овалы, так что приятели вынуждены были сразу же взяться под руки и всю дорогу до улицы Брута предупредительно поддерживали друг друга.
– В том-то все и дело, - говорил Мячиков, - что русский человек ведет себя, как дитя малое, если отнять у него символ веры и, так сказать, бросить на волю волн.
Попов нехотя возражал:
– Так это любой человек начнет безобразничать, если освободить его от моральных установлений, будь он хоть американец, хоть папуас.
– Не скажи... У американцев есть две непоколебимые святыни: семья и деньги; у папуасов - культ предков, родство с природой; и никакое "триумфальное шествие советской власти" от этих моральных установлений их не освободит. А у русского что есть? да практически ничего!.. В самые ударные сроки отбрехались от греко-российского православия, которое исповедовали тысячу лет, Третий Рим император Петр Великий снес в самом начале своего царствования, еще последние московские римляне в школу не пошли, со святой Русью большевики покончили в две недели, только одну ночь и одно утро нужно было в воздух пострелять, чтобы социалистическому способу производства пришел конец. Что же остается? родство с природой? Вроде бы не похоже, потому что русский человек любит реки поворачивать вспять. Культ предков? Поглядите на наши кладбища - это срам. Деньги? Да он лучше весь свой век на печке бесплатно пролежит и будет питаться картофельной шелухой! Семья? Уж какая тут семья, если ему регулярно не на что похмелиться...
– Я что-то не пойму, - как бы с подвохом завел Попов, - вот ты, Аркадий, говоришь, что самозабвенно Россию любишь, а сам всю дорогу костишь ее почем зря. Как выражается наша сумасшедшая старушка, "это же парадокс"...
– Видишь ли, Сережа, я, наверное, другую Россию люблю, не эту. В моей России живет Александр Блок, повсюду светятся женские лица какой-то глубинной, поразительной красоты, носится со своей идеей воскрешения всех умерших Николай Федоров, люди, утонченные до полной беззащитности перед жизнью, ночи напролет говорят о просодии и цезуре. А в другой России бесчинствует спившееся пастушество, никто не знает, что хорошо, что плохо, торчат, словно колонии больших и малых поганок, деревни и города, все покупается и все продается за литр водки. Таким образом, в одной России мы живем, как декабристы в Бурятии, а другую носим в себе, как сердце. Пускай первая будет - Россия-А, а вторая - Россия-Б.