Рука

Сименон Жорж

У меня и у самого две девочки.

Мне показалось, что солнце начало припекать сильнее, чем в предыдущие дни. Мы вошли в бар отеля «Плацца».

— Два двойных мартини…

Я не спрашивал у нее, что она будет пить. Возможно, когда она с Фальком, то пьет что-нибудь другое. В последний раз я соблюдал нашу традицию.

— Ваше здоровье, Доналд.

— Ваше здоровье, Мона.

Это было всего труднее. Произнеся ее имя, я чуть было по-идиотски не разрыдался. Эти два слога…

К чему пытаться объяснять?

Я видел свое лицо в зеркале среди бутылок.

— Где вы хотите, чтобы мы пообедали? — Она предоставляла мне право выбора. Это — мой день. Мой последний день. Надо, чтобы все сошло как можно лучше.

— Мы можем пойти в наш французский ресторанчик…

Я отрицательно покачал головой. Предпочитая толпу и место, лишенное воспоминаний.

Мы завтракали в «Плацце», где большой зал был переполнен. Я почти иронически предложил ей паштет из гусиной печенки, и она согласилась.

Потом омара. Словом, торжественный обед!

— Хотите блинов?

— Почему бы и нет?

Соглашаясь, она хотела доставить мне удовольствие. Я видел, как она поглядывает на часы.

Я не сердился на нее за это. Она дала мне все, что могла дать, очень мило, с горячей, животной нежностью, это я сам ничего ей не дал.

Взгляд мой упал на положенную на скатерть ее руку, точно так лежала она когда-то январской ночью на паркете, и мне захотелось приблизить к ней свою руку, чтобы сжать ее.

Смелее, Доналд!

Она догадалась.

— Если бы вы только знали, как мне это тяжело, — вздохнула она.

Потом мы пешком отправились к ней. Мне так хотелось прошептать:

— В последний раз, можно?

Мне казалось, что тогда наступит облегчение.

Я смотрел на окна четвертого этажа. Мы вошли в холл.

— Прощайте, Доналд…

— Прощайте, Мона…

Она бросилась в мои объятия и, не заботясь о своем гриме, поцеловала меня долгим, глубоким поцелуем…

— Никогда вас не забуду, — задыхаясь, пробормотала она.

Потом быстро, почти лихорадочно, открыла дверь лифта.

Глава 3

С тех пор прошел месяц, и моя ненависть к Изабель все увеличивается.

Как и следовало ожидать, она обо всем догадалась, как только я вернулся.

А я ведь даже и на напился. Не ощущал в этом потребности.

Ведя машину вдоль Таконик Паркуей, я мысленно рисовал себе ту жизнь, которая ожидала меня ежедневно, от пробуждения до отхода ко сну. Я отчетливо видел все: дома — хождение из комнаты в комнату, почта, контора, секретарша, которая скоро нас оставит, завтрак, опять контора, клиенты, корреспонденция, стаканчик виски перед обедом, трапеза наедине с женой, телевизор, книга или газета…

Я не упустил ни одной подробности. Я подробнейше их вычерчивал, словно тушью.

Это были как бы гравюры, альбом гравюр, живописующих дни некоего Доналда Додда.

Изабель,

как я и ожидал, ничего не сказала. Я предвидел также, что в ней не может пробудиться жалость, да я этого и не хотел. Она все же сумела скрыть свое торжество и сохранила отсутствующий взгляд.

Но уже на следующий день она глядела на меня так, как смотрят на больного, спрашивая себя, выживет он или умрет.

Я не умирал. Моя механика действовала безотказно. Я был хорошо выдрессирован. Все мои движения оставались неизменными, а также и произносимые мною слова, мои привычки, жесты за столом, в конторе, вечером в кресле.

Почему продолжает она выслеживать меня? На что надеется?

Я чувствовал, что Изабель не удовлетворена. Ей нужно нечто другое.

Мое полное уничтожение?

Я не был уничтожен. Хиггинс тоже удивился, что я не еду в Нью-Йорк.

Секретарша и та удивлялась.

Прошла еще неделя, и Хиггинс успокоился, поняв, что так называемая моя связь закончилась.

Так я вернулся в мир порядочных людей и нормальных существ. Я как бы переболел моральным гриппом, от которого потихонечку выздоравливал.

Хиггинс старался быть со мной приветливым, ободряющим, по несколько раз на день заходил в мой кабинет поболтать о делах, о которых раньше он довольствовался перекинуться словом-другим, на ходу.

Он явно старался заинтересовать меня окружающим. Я как-то встретил Уоррена на почте, куда многие заходят утром за своей корреспонденцией.

Помня о том приеме, какой я ему оказал в его последний визит, он, видимо, колебался, подойти ли ко мне, наконец решился:

— Вы хорошо выглядите, Доналд!

С чего бы это!

Я избегал поездок в Нью-Йорк даже тогда, когда это было нужно, старался улаживать дела по телефону или письменно. Однажды, когда мое присутствие было необходимо, я попросил Хиггинса заменить меня, и он принужден был согласиться.

Не означало ли это, что я выздоровел или почти выздоровел?

Если бы только все они знали, до чего я ненавидел Изабель! Но об этом знала она одна.

Я ведь наконец понял. Так долго я искал объяснения ее взгляду.

Сколько я делал различных предположений, не подумав о самой простой разгадке.

Я вышел из-под ее контроля. Разорвал путы. Стал ей недоступен.

Этого она не простит никогда. Я был ее достоянием, как дом, как девочки, как Брентвуд и замкнутый круг нашего в нем существования.

Я ускользнул и начал смотреть на нее извне. Я смотрел на нее с ненавистью, потому что она слишком долго насиловала меня, удушала меня, не давала мне жить.

Ну да! Я сам ее выбрал. Согласен и повторяю, что это так. Но это же ничего не меняет. Она — тут рядом со мной, в соседней постели и не перестает быть для меня живым воплощением всего того, что я возненавидел.