Рука
Шрифт:
Молюсь за вас всех… мне уже смутно открывается мера того, чему надлежало бы следовать, перед чем никнут бесплодные страсти, заполнявшие грудь, извращавшие помыслы, не принесшие
Я слышу свой голос, согласный с волей во мне того, что захотело в последние дни моей жизни быть выраженным радостно и печально. Безумный страх оглянуться неумолимо зовет меня сказать одно слово, которое я не могу выбрать из всего языка…
Проведите мысленную линию от дула до моего сердца. . . Смелей! Жаль, что до поросенка так никто и не дотронулся…
Я, кстати, не извиняюсь за вспышки гнева, грубости, ожесточения, за ругань и рукоприкладотво… Уверен, что все это – мелочи… Мелочи…
Не тряситесь же, черт вас побери!.. Если промахнетесь, я вам врежу по старой памяти промеж рог, не удержусь!.. Вытяните руку… Упритесь локтем в стол…
Сердце мое так болит и ноет, что будь я двадцатилетним щенком, сказал бы, что
Прими меня, отец… Пойми мрак блужданий Моего разума и неистовство погибельной страсти… Пойми и прими, отец, мою бедную, безгрешную душу… Нет ее вины в делах моих, лжи, лицедействе и казнях. Нет!
Как неповинен несчастный граф из детской книжки в принятии мной искушения местью, так и душа неповинна моя убитая, еще одна душа человека, прими ее, отец, если не бездыханна она в готовом к смерти теле, прими! ..
Бейте, Гуров!.. Стреляйте же!.. Стойте!.. Стойте!.. Я забыл… я забыл… Стойте! Я забыл сжечь тетрадку в клеточку! Я не могу допустить, чтобы люди узнали… стойте… что сказал дедушка… дайте мне ее сжечь… в интимный момент…
ба…
бу…
шке…
Коктебель – Пицунда – Вильнюс – Москва – Миддлтаун.
1977 – 1980 гг.