Руна смерти
Шрифт:
Подойдя к одной из групп, он сказал, что разыскивает Пауля Рейнеке, и ему показали в самый конец аллеи, где стояли еще человек пять. Ротманн подошел к ним, поочередно всматриваясь в обращенные к нему лица. Поздоровался, достал пачку сигарет и протянул каждому. Все взяли по одной.
Это были молодые солдаты с бледными лицами, ни в одном из которых он не находил знакомых черт забияки Пауля. У двоих руки были в гипсе, а один, вероятно, и вовсе остался без руки. С краю в накинутой на плечи шинели стоял солдат, опираясь на костыли. На остальных были теплые халаты каких-то
– Не подскажете, где мне найти штурмшарфюрера Рейнеке? Говорят, он пошел куда-то в этом направлении.
– Я Рейнеке, – неожиданно ответил один из раненых.
Это был тот, что на костылях. Ротманн впился взглядом в его лицо, но перед ним был совершенно незнакомый человек. Если бы пришлось делать описание его внешности, то на словах оно вполне могло бы соответствовать описанию Пауля, конечно, с учетом последствий тяжелого ранения. Тот же нос, те же глаза, того же цвета волосы и даже похожий хрипловатый голос. Но это был не он.
– Вы из 3-й дивизии?
– Полк Теодора Эйке.
– СС штурмшарфюрер Пауль Рейнеке?
– Он самый. Командир взвода «пантер», 6-я рота второго батальона.
Даже манера держаться независимо при любом начальстве была та же. Но это не был тот, за кем мчался сюда по ночному шоссе из Фленсбурга Отто Ротманн. Не с этим человеком он когда-то отбивался в варшавском ресторане от подвыпивших пехотинцев, не с ним шел в атаку на английские позиции в Бельгии и пил вино в тени олив жарким летом под Орлеаном. И не с ним он замерзал в ледяных окопах вблизи русского города Демянска.
– Мы можем поговорить пять минут? – спросил Ротманн, и четверо остальных раненых, отойдя в сторону, стали прикуривать свои сигареты.
– Вы кого-то ищете из нашей дивизии? – спросил унтер-офицер,
– Да. Три месяца назад в ней под Гродно погиб мой брат – командир танкового батальона полка «Туле». Я хотел найти кого-нибудь, кто бы мог рассказать о его смерти.
– Как его звали? Я многих знаю из этого полка.
– Зигфрид Ротманн. СС оберштурмбаннфюрер.
Раненый изобразил на лице легкое недоумение. Нет, о таком он никогда не слышал, хотя помнит всех командиров батальонов чуть ли не с тридцать восьмого года. Ответь он иначе, вспомни он Зигфрида, сейчас это, наоборот, удивило бы Ротманна. А так… Он даже почувствовал облегчение. Достав спички, он предложил унтер-офицеру огоньку и прикурил сам.
– Вы не обидитесь, если я посмотрю ваш жетон ?
– Валяйте, – солдат, расстегнув одной рукой ворот пижамы, вытянул за шнурок овал цинковой пластинки и показал его странному штурмбаннфюреру.
Все данные, конечно, соответствовали тому, что сказал этот человек на костылях. Номер роты, батальона, название полка. Ротманн запомнил его личный номер, поблагодарил и, протянув почти полную еще пачку хороших сигарет, сказал, глядя на Демянский щит, пришитый к левому рукаву шинели:
– А помните ту атаку в марте, когда прорвавшийся русский танк провалился прямо в блиндаж к артиллеристам?
И когда раненый
Ротманн же по пути к машине, оставленной им метров за пятьдесят от северного крыла госпиталя, подумал было вернуться в здание, найти строгую фрау со звездочками на белом воротничке и попросить ее разыскать документы этого Рейнеке. Но вместо этого он сел в свой «Хорьх», записал в блокнот номер с солдатского жетона и, обогнав очередные «санки», поехал на север.
Солнце было уже высоко. В голове Ротманна из вороха туманных мыслей начинала выползать одна страшная догадка – он теряет свое прошлое! Не иметь будущего – это полбеды, но ощущать, как твое собственное прошлое начинает от тебя ускользать…
Ротманн гнал машину назад во Фленсбург.
В тот же вечер Юлинг без предупреждения пришел к Ротманну домой. Он принес бутылку коньяка и коробку конфет и сказал, что у него есть важный разговор.
– А где ты был сегодня с утра? – спросил он, раздеваясь в прихожей.
– Да так, ездил в одно место, – Ротманн еще не знал, рассказывать ли ему про письмо и встречу с Рейнеке. – Ну, что у тебя там за разговор?
– Понимаешь, час назад я звонил Шмицу в Берлин. Тому самому, которого тринадцатого числа просил разузнать о Роммеле, – Юлинг сел в кресло и, держа свою бутылку в руках, задумчиво уставился в пол.
– Зачем?
– Просто чтобы в разговоре прощупать его отношение ко всему этому. Если он уже доложил куда следует, то мог выдать себя интонацией, скованностью. Ну, ты понимаешь.
– И что?
– А то, что продолжается какой-то театр абсурда. Знаешь, что он сказал в самом начале разговора? Что только вчера вернулся из Франции. Что-то они оттуда эвакуировали. Не то архивы, не то… Ну, в общем, это не телефонный разговор. Я спросил его, долго ли он там был. Знаешь, что он ответил? Больше месяца!
Юлинг наконец принялся распечатывать бутылку. Вид у него был настолько растерянный, что Ротманн решил ничего пока не спрашивать. Сам же он воспринял это известие даже с некоторым облегчением – не он один сходит с ума. Вдвоем уже легче.
– Я немного поговорил с ним, пытаясь понять, шутит он или нет, – продолжал Юлинг, – но знаешь, нужно быть большим артистом, чтобы так шутить. Он говорил совершенно естественно. Когда кто-то разыгрывает другого, то невольно ожидает ответной реакции. В этом ведь и состоит вся прелесть розыгрыша. И это ожидание чувствуется. А Шмиц говорил так, будто не ждал от меня ничего. Я даже не стал спрашивать его, не был ли он всё-таки тринадцатого числа в Берлине.