Руны судьбы

Скирюк Дмитрий Игоревич

«Вот теперь, — подумала Ялка, — я точно сплю!»

Единорог подошёл вплотную к девушке, остановился и заглянул ей в глаза.

«Здравствуй, Кукушка», — сказал он. Неслышно, лишь эхо проснулось в её голове. Лишь теперь Ялка почувствовала, насколько она успела замёрзнуть за эти несколько минут своей безумно хрупкой неподвижности.

— Здравствуй… — прошептала она в ответ.

И шмыгнула носом.

А затем произошло совсем уже невероятное: единорог её коснулся.

Этого Ялка вынести была уже не в силах; колени её подломились, и она бессильно опустилась на снег. Обхватила себя руками. Острый локоть больно ткнул в порез на ладони. Сейчас она как никогда казалась себе неряшливой и неуклюжей.

Так

уж вышло, так сложилось и стало привычным: Ялка никогда не питала каких-либо иллюзий в жизни относительно себя. Ни в детстве, ни в девичью пору созревания, ни теперь, когда стала почти взрослой. Она не могла похвалиться ни длинными ногами, ни красивыми волосами, ни осиной талией, ни большой грудью, ни смазливой мордашкой. Правда, она не была белоручкой, хорошо вязала, но разве мало кругом таких! Разве что ещё — выделялась умом, но это был скорее недостаток, чем достоинство. Она давно привыкла к мысли, что никогда не найдёт себе пару и останется одна. Всё, что произошло в хлеву меж ней и Михелькином, оказалось для неё полнейшей неожиданностью, но воспринимать это как трагедию она не хотела. Раздираемая противоречивыми чувствами обиды и вины, она не знала, как к этому относиться, а потому погоревала несколько дней, смирилась и постаралась забыть. Что-что, а забывать она умела. Она даже не была уверена, что всё это ей не приснилось: уж слишком тесно в последнее время перемешались в её жизни сон и явь.

И лишь теперь, когда над нею склонилось это невероятное создание, увенчанное чудесным рогом, тем рогом, который безошибочно распознаёт, кто есть кто на самом деле, Ялка впервые по-настоящему пожалела, что она уже больше не девушка. Если б они встретились чуть раньше, ах, если б хоть чуть-чуть пораньше…

Она подняла взгляд и утонула в синих бездонных глазищах. Вопреки её ожиданиям взгляд единорога оказался совсем даже не злым, и был полон сочувствия.

Он потянулся вперёд и мягко опустил голову ей на плечо. Дыхание единорога оказалось неожиданно холодным. Снова заныла ладонь. Единорог посмотрел вниз, затем легко и грациозно опустился перед нею на колени и медленно, осторожно прикоснулся рогом к её раненой руке. На мгновение всё тело девушки пронзила сладостная боль, как от экстаза. Она вся сжалась, потом расслабилась и неожиданно почувствовала небывалую, немыслимую лёгкость, ощущение чистого, ничем не замутнённого чувства бытия. Голова кружилась, словно от вина, но боль прошла. Платок с её руки упал и лёг на снег. Пореза на ладони больше не было.

— Почему? — спросила она, даже не пытаясь вытереть бегущие по щекам слезы. — Почему?

«Потому что так надо, Кукушка, — был ответ. — Потому что мечты хоть иногда должна сбываться в этом мире. Пусть это будет моим подарком тебе».

— Но ведь я… ведь я уже не…

Ялка хотела сказать, что она уже не девственница, но проклятое слово комом встало в горле, и она умолкла, только слезы полились ещё сильней. Несмотря на это, отвести взгляд от единорога она не смогла.

Глаза высокого сверкнули вдруг подобием улыбки.

«Глупая, — сказал он с непонятной нежностью. — Неужели ты думаешь, что я не могу отличить девственность от невинности?»

Он немного помедлил, потом обернулся к существам на поляне.

«Оставьте нас», — сказал он.

И все исчезли.

* * *

Трактирщик Томас был обыкновенным человеком. Обыкновенней не придумаешь. И вёл своё дело он третий десяток. Трактирчик в Лиссе, которым он владел, был невелик, но Томас им гордился и, несмотря на годы, не собирался сворачивать дела. Назывался он «Два башмака», и Томас очень обижался, если его заведение называли забегаловкой. «Моё пиво — лучшее в городе!», — любил горделиво говаривать он, и это были честные слова. Все пять сортов,

которые он закупал на лучших пивоварнях города, всегда подавались им свежими и неразбавленными, а закуски здесь готовили и вовсе превосходно.

Завистники и злые люди говорили, что у Томаса есть волосатая лапа не то в магистрате, не то где-то в гильдии воров. Не могут же, в самом деле, у простого кабатчика дела идти так хорошо! Но Томас знай себе посмеивался, неотделимый от своих любимых кружек, стойки бара, шороха соломы на полу и пряных запахов еды, которыми всегда тянуло из-за занавески.

Он жил нормально, со своей такой же медленно стареющей и любящей женой, без всяких происшествий и интриг, платил налоги в городскую казну, и тихое простое счастье, казалось, наполняло этот дом от подвала и до чердака. Здесь даже крысы не водились. При взгляде на его лицо, спокойное, благожелательное, которое не портили даже многочисленные вздувшиеся шрамы, никто не догадывался, как тяжело ему даётся это спокойствие. Только близкие друзья и завсегдатаи-соседи знали, как он до сих пор, бывает, просыпается в кошмарах с криком по ночам, особенно когда на улице весна и ночью хлещет дождь.

Что странно, Томас при этом обожал кошек, даже чёрных, и никогда не считал их дурною приметой. У него у самого в трактире жили три штуки. «Чёрный кот, который перешёл тебе дорогу, — частенько говорил он, — значит только то, что он отправился по своим делам». И все посетители согласно кивали, даже если в душе были с ним не согласны.

А вот собак Томас боялся. До ужаса, до липкого слепого страха, до дрожи в глазах и до потных подмышек. И никто никогда не смеялся над этим. И не приходил сюда с собаками. Даже с самыми маленькими и безобидными шавками.

Но кошки — кошками, а в остальном трактирщик Томас был обыкновенным человеком. И как у всех обыкновенных людей, у него были свои, особые приметы, суеверия, в которые он верил вопреки здравому смыслу и наставленьям церкви. Нельзя ставить кружки на полки не протёртыми и донцем вниз. Стучи по дереву, чтоб отогнать беду, стучи три раза, ну а если ты перестучал, достукивай до девяти, чтоб было три раза по три. Нельзя переступать через лежащую приставную лестницу. Тринадцать — несчастливое число, а пятница — недобрый день. Нельзя загадывать на выбоины в мостовой. Нельзя убивать пауков. Нельзя доверять незнакомцам.

Нельзя открывать, когда ночью стучатся и не называют себя.

И поэтому мальчишка, который в этот день перешагнул порог «Двух башмаков» был для Томаса такой же верной приметой, как и все вышеперечисленные. Томас вздохнул и грустно усмехнулся. Одинокий мальчишка в трактире — жди неприятностей.

Мальчишка был вихраст, темноволос, растрёпан, как ворона, с коричневыми умными глазами и очень маленького роста. В оборванной одежде, в драных башмаках и в огромном, не по росту кожухе — грязновато-белёсом и наверняка ворованном. Снаружи было холодно и мерзко, хлопьями валил мокрущий снег, и с кожуха стекали капли. Паренёк постоял немного на пороге, привыкая к полумраку после снежной белизны снаружи, к столу не подошёл, и сразу же направился до стойки.

— Добрый день, — сказал он хрипло, глядя на кабатчика снизу вверх. — Вы — Томас?

Томас внутренне весь подобрался, ожидая скрытого подвоха.

— Энто я, — сказал он, тем не менее, со всем своим достоинством и кашлянул в кулак. — Чем могу служить, молодой человек?

— Я… Мне посоветовали, чтобы я пришёл сюда, — сказал мальчишка. — Мне сказали, что вы можете сказать… Что вы мне можете помочь найти вот этого человека.

Чуток помедлив, паренёк ещё раз огляделся, влез рукой за пазуху и зашуршал бумагой. Через миг на стойку лёг засаленный, протёршийся на сгибах влажный лист бумаги, сложенный вчетверо. На нём оказался набросок — какой-то портрет, нарисованный скупыми карандашными штрихами.