Руны
Шрифт:
— Сейчас приду, только отдам распоряжения Олафу, — ответил Бернгард, но его глаза следили за другом, спускавшимся в каюту.
Так и он поддался охватившему его чувству!.. Не устояли его гордость и упорство, он сдался. Впервые в душе Бернгарда шевельнулась мысль об отказе от своего упрямства, но он тотчас отогнал ее от себя; для него не было возврата. Курту было легче: он уступал любимой девушке, которую к тому же обидел; попросить прощения было не трудно. Но признаться, что поступил как упрямый, капризный мальчишка, что он только хотел отомстить гнет строгого воспитания,
— Никогда!
19
В течение ночи погода переменилась. Ясный, теплый вечер сменился пасмурным, холодным утром; небо затянулось облаками, море покрылось туманом; дул резкий северо-западный ветер. Было еще довольно рано, когда Бернгард поднялся на палубу «Орла». Он выбрал такой ранний час нарочно, чтобы выполнить только формальность, то есть нанести визит и никого не застать. Ему посчастливилось: никто из хозяев еще не показывался; его встретил только капитан, который сообщил ему, что получил приказание плыть в Дронтгейм и что принц с гостями намерен проехать эту часть пути, славившуюся своей живописностью, в экипаже. Поездка должна была занять два дня, и они хотели выехать сразу же после завтрака. Бернгард выразил сожаление, что у него нет времени ждать — «Фрея» уже готова к отплытию, и намерена воспользоваться попутным ветром. Он попросил передать от него поклон, а, прощаясь, сказал:
— Мне нужно сказать несколько слов Гаральду Торвику. Или, может быть, он на берегу?
— Нет, он на яхте, — ответил капитан. — Но у нас случилась неприятность, даже очень большая неприятность, вчера, когда ушли офицеры с «Фетиды»…
— Что же именно? Неужели что-нибудь серьезное?
— Довольно-таки серьезное. Дошло до того, что штурман схватился за нож; тогда остальные окончательно рассвирепели и все разом накинулись на него; хорошо, что я пришел вовремя и помешал разыграться драме; опоздай я на несколько минут — и произошло бы несчастье.
— Из-за чего же? По какому поводу?
— Повод, наверно, был пустячный. Это был взрыв давно затаенной вражды.
— Вражды между Торвиком и экипажем?
— Именно. Я знаю, вы дружны с ним, и все-таки должен вам сказать, что вся вина ложится на него. С норвежцами у нас прекраснейшие отношения; мы ежегодно проводим здесь несколько месяцев и всегда встречаем дружелюбный прием. Но с того дня, как на яхту попал Торвик, началась война. Он с оскорблениями отклонял всякую предупредительность с нашей стороны и таким тоном разговаривал с экипажем, будто он на «Орле» хозяин. Это, разумеется, раздражало людей и, наконец, перешло в настоящую ненависть. Такие истории обычно заканчиваются стихийными взрывами; это и случилось вчера.
Бернгард слушал с возрастающей тревогой; он хорошо знал своего товарища юности и его грубость.
— Что же говорит Гаральд? — быстро спросил он. — Конечно,
— Да, но он не отвечает на вопросы. В чем было дело — я сам толком не знаю. Наша команда устроила себе вчера праздник; вероятно, матросы были уже не совсем трезвы, а штурман, по-видимому, язвил по этому поводу. Когда я пришел, он уже лежал на полу, а все навалились на него; нож у него отняли, но он все еще защищался кулаками. Понадобился весь мой авторитет, чтобы навести порядок.
— Господи Боже!.. Они били его?
— Конечно, били: у него на лице остались следы побоев; впрочем, и у других тоже; он отбивался яростно, как затравленный медведь, пока они не одолели его.
— И он все-таки остался на яхте?
— Разумеется! Как же он мог покинуть свой пост? Но его отношения с экипажем будут теперь более чем натянуты.
Бернгард молчал; он знал, что эти отношения должны стать совершенно невозможными: Гаральд Торвик не тот человек, что забудет такой позор.
— К счастью, господа находились уже в своих каютах, продолжал капитан. — Они или ничего не слышали, или приняли шум за веселье разгулявшейся команды. Потасовка длилась всего несколько минут, но я не могу скрыть ее от принца. К сожалению, он принимает подобные происшествия слишком близко к сердцу, и я испорчу ему всю поездку.
— Я поговорю с Торвиком, — сказал Бернгард помолчав. — Должно быть, он ответит мне… Где он?
— В своей каюте. Я буду очень рад, если вы вмешаетесь. Признаться, этот человек мне антипатичен.
Молодой человек минуту спустя уже входил к Гаральду. Тот стоял у окна своей каюты и неподвижно смотрел на воду. На лбу у него была повязка, а на лице — ссадины и синяки. Услышав, что дверь открылась, он медленно обернулся, но не удивился, увидев Бернгарда; тот торопливо спросил, подходя к нему:
— Гаральд, что случилось?
— Ты, конечно, уже знаешь, — холодно ответил Торвик, — иначе бы не пришел.
— Нет, пришел бы; я сказал капитану, что хочу пройти к тебе, и тогда только узнал от него, что произошло. Ты схватился за нож? Ты с ума сошел?
— И ты с тем же! — сердито крикнул Гаральд. — Тебе-то что до этого? Это мое дело!
— Но тебе придется отвечать за это! Ты знаешь морские законы; если капитан донесет о случившемся…
— Побоится донести! — перебил его Торвик. — Он безбожно боится сказать что-нибудь неприятное своему принцу. Пусть на яхте хоть убивают человека, лишь бы этим не побеспокоили его светлости.
— Кажется, до этого уже почти и дошло, — с резким упреком сказал Бернгард. — Ты довел людей до предела, они набросились на тебя.
— Именно так! — Гаральд коротко и горько усмехнулся. — Как спущенная свора собак! Но и им от меня досталось! Впрочем, к чему говорить об этом? История закончена.
— Для тебя не закончена; ведь я знаю тебя. Тебе нельзя оставаться на «Орле» после того, что случилось.
— Почему же нельзя? — спросил Торвик насмешливо, и в то же время его глаза метнули грозную молнию. — Ведь я штурман и должен исполнять свои обязанности, и я буду исполнять их, можешь быть в этом уверен.