Русь (Часть 2)
Шрифт:
– Один дурак не знал, про что спрашивал, а другой не знал, на что отвечал, - сказал Федюков. И сейчас же испуганно прибавил: - Черт возьми, да это мы, кажется, к Николушке блаженному подкатили. Поворачивай скорей, пока не увидел. Ну его к лешему.
Когда отъехали от домика, Митенька вспомнил, что Николушка, обитатель этого полукрес-тьянского домика, есть не кто иной, как блестящий когда-то гвардеец Николай Петрович Обле-ухов. Оглянувшись, Митенька увидел стоявшего босиком на крылечке высокого седого человека в длинной белой рубахе, подпоясанной узким ремешком.
"Это
LIX
– Ну что же, домой?
– сказал Митенька.
– Да уже давай заедем к Курдюмову все-таки, кончим дело и развяжемся раз навсегда. Тут, кстати, близко.
– Какое ж теперь дело, когда уж девять часов вечера?
– Дела и позднее кончают, - возразил Валентин.
Митенька не стал спорить. И несколько времени недовольно смотрел по сторонам дороги, в то время как мимо них в вечернем сумраке на шибкой рыси мелькали загоны с поспевшей рожью, кусты у канавы, перекрестки дорог с полосатыми столбами.
– Хорошо местечко, - сказал Валентин, когда они проезжали мимо лужайки с редкими старыми дубами и редкой сухой травой под ними.
– Бутылки-то у тебя не побились там?
– обратился он к Федюкову.
– Черт их знает... Это тогда скандал будет, - отвечал Федюков, - надо посмотреть. Родственники жены издалека приехали, надо уж их угостить как следует.
И он, соскочив, побежал к своей коляске.
– Целы!
– крикнул он.
– Давай чего-нибудь выпьем под этими дубами, - сказал Валентин.
Федюков притих, очевидно, считая бутылки и соображая, хватит ли родственникам жены, если взять одну бутылку.
– Ладно, хватит!
– крикнул он, решительно махнув рукой, - одну ничего.
Лошадей повернули к дубам. Все сошли и присели.
"Слава богу, - подумал Митенька, - по крайней мере, теперь заговорятся и забудут, куда ехали".
Через десять минут Федюков уже заговорил о застое, об отсутствии героизма в среде, о серости жизни и несоответствии ее сознанию; потом, вдруг встрепенувшись, перешел к Сербии и предложил тост за юного героя Принципа, бросившего камень в болото. Но оказалось, что бутылка была уже пуста. Федюков в нерешительности остановился, но Валентин сказал:
– За Принципа придется выпить. Не предпочтешь же ты ему родственников жены.
– Верно!
– сказал Федюков.
– Это герой, а те обыватели!
– С Принципа перешел на размах славянской души, но сейчас же сбился и сказал: - Нет, не то: о душе Авенир мастер говорить.
– Почему не пьешь?
– спросил Валентин, посмотрев на Митеньку.
– Я не хочу пить.
– Почему?
– Так, не хочу.
– Пейте, не портьте компании!
– закричали все.
– К черту меланхолию!
– сказал Федюков.
– Мировую скорбь можете при себе держать, а не обнаруживать. Я, может, в десять раз больше вашего... Он вдруг увидел, что и вторая бутылка пуста, нерешительно оглянулся на коляску, потом посмотрел
– Ах, черт... ведь меня уже ждут...
– Ничего, - сказал Валентин, - пусть подождут, а то подумают, что ты их хочешь задобрить, заискиваешь в них.
Федюков, несколько нетвердо смотревший на Валентина, вдруг крикнул:
– Верно! Какого черта! Они же губят мою жизнь, засасывают меня, а я еще буду для них стараться?! Ну, подождут лишних полчаса и выпьют одной бутылкой меньше, разве не все равно?
– Если бы они даже ничего не выпили, и то было бы все равно, - ответил Валентин, - по крайней мере, твою самостоятельность почувствуют.
– Вот-вот, верно, брат! А то они усвоили, кажется, не совсем почтительные манеры по отношению ко мне. А кто они, Валентин? Ничтожества, так называемые дельцы, которые одним фактом своего существования оскорбляют высшее сознание.
– И, ударив себя кулаком в грудь, он пошел еще за бутылками.
– Тебе нужно большое поле деятельности, - сказал ему Валентин, когда он вернулся с бутылками уже в обеих руках, - а то тебе негде развернуться.
– Негде, Валентин.
– На маленькие дела ты неспособен.
– Неспособен на маленькие дела, Валентин.
– Ну, подожди, дождешься большого дела, тогда покажешь себя.
– А как его не будет?
– Будет, - сказал Валентин.
– Ну, ладно, считай за мной!
– крикнул Федюков, махнул рукой, и прибавил: - Именно безграничное поле нужно. Ну, давайте!.. Воейков, пейте.
– Пейте!
– закричали все.
Так как на Митеньку воздействовала уже не одна воля, а несколько, то он, немного поспо-рив, все-таки протянул руку к рюмке, тут же, кстати, найдя оправдание в том, что это последний день и его даже хорошо провести по-старому.
Он только не удержался, чтобы не сказать Валентину:
– Поехали дело делать и по обыкновению застряли.
– Успеем, - отвечал Валентин.
– Курдюмов твой никуда не уйдет. Может быть, его сейчас нет дома, а если мы задержимся, то он к этому времени вернется.
– Вот уедем с Валентином на Урал, - сказал Федюков, - тогда нас никто беспокоить не будет...
– Как, и вы тоже?
– спросил удивленно Митенька.
– То есть, как это "и вы тоже"?
– сказал, обидевшись, Федюков.
– Он определенно приг-лашал меня. И задержка была только за мной.
– Все поедем, - сказал Валентин.
Беседа затянулась надолго. Велели зажечь дорожный фонарь и, приняв свободные позы, улеглись ногами врозь, головами в кружок около расставленного на маленьком коврике ужина из покупок Федюкова.
Кучера около лошадей, присев на корточки, тоже что-то закусывали, после того как им поднесли по стакану рома. И они, сморщившись и посмотрев друг на друга по поводу крепости господского напитка, пошли, утирая рукавами рты, к своему месту.
Федюков каждый раз, когда кончали бутылку и коробку с закусками, шел нетвердой посту-пью к коляске и приносил еще одну. А потом пошел и, увидев пустой кулек, только посвистал, утерев подбородок.