Русь (Часть 3)
Шрифт:
Но Россия высказалась слишком определенно и, верная данному слову, должна будет перейти от слов к делу.
Раз Россия перейдет от слов к делу, то есть объявит мобилизацию, тогда соседняя с ней Германия, союзница Австрии, с полным основанием, под видом сохранения собственной безопасности, тоже объявит мобилизацию.
И, очевидно, Австрия, в верном расчете на это, продолжала отказываться от выражения христианских чувств, доказательством чего послужило объявление уже всеобщей мобилизации.
Это еще более подтверждало уверенность
Германия пробовала почву в Англии.
Германский посол запрашивал английский кабинет о возможности воздействия Англии на Россию.
На это английский кабинет в лице Грея ответил, что таковое воздействие с большими основаниями должно быть произведено... в Вене берлинским кабинетом.
И указал, что сербский ответ на австрийскую ноту превосходит по умеренности и прими-рительному тону все, что можно было ожидать. И если Австрия и при таких условиях пойдет на военные действия, это будет значить, что она имеет заранее определенную цель - уничтожить Сербию.
Вопрос же, поставленный так, вызовет положение, при котором может последовать война, и в эту войну будут втянуты все державы.
А было несомненно, что Австрия не рассчитывает отступать, и, объявив всеобщую мобили-зацию, она тем самым отрезает себе путь к отступлению.
События так быстро росли, что к ним не успевали привыкать, не успевали успокоиться, как новый день приносил новое событие.
Восточный вопрос, запутываясь и усложняясь, превращался уже с полной очевидностью в общеевропейский вопрос. Но чем больше он запутывался, тем больше интереса вызывал к себе, в особенности со стороны русского общества.
Готовилась возможность чего-то поистине грандиозного, возможность общеевропейской катастрофы. И у всех было ощущение замирания сердца при мысли о том, что будет, если эта катастрофа разразится. И в то же время боязнь, что все может кончиться ничем: поговорят, попишут и разойдутся.
Так бывает, когда пробьет пожарная тревога и тяжелые пожарные лошади, гремя железом машин, с кучей пожарных в медных начищенных касках уже скачут к какому-нибудь огромному дому. Народ бросается туда и с замиранием сердца ждет, успеет разгореться или не успеет: вдруг потушат раньше времени и не удастся посмотреть захватывающую картину разрушения каменной громады с языками пламени из окон, со спасением погибающих.
Все настроились бодро, оживленно, точно рамки однообразной тусклой жизни вдруг раз-двинулись и судьба готовилась показать нечто необычайное.
Говорили, что жизнь дошла до тупика и что так жить дальше нельзя, нужно обновление и возрождение; что возрождение осуществится только тогда, когда внешние условия создадут к тому возможность.
Каждая катастрофа, какая бы она ни была, несла в себе надежду на то, что она как-нибудь сбросит эти внешние условия, переменит среду и проветрит затхлую атмосферу.
Говорили о том, что изжиты все идеалы, что нужен был бы какой-нибудь пророк, который
Так как вопрос войны еще был нов и в нем пока не успели наметиться принципиальные различные оттенки и партии, то все с удовольствием увидели возможность говорить друг с другом без вражды. Под влиянием этого чувства были даже размягченно-дружелюбны со своими вчерашними врагами.
И с истинным удовольствием вступили в эту новую полосу жизни, ожидая дальнейших событий.
XXVIII
Федюков неожиданно для себя оказался в невозможном положении, в котором он всецело обвинял баронессу Нину.
Он только на другой день с ужасом понял, что произошло: он, связанный семьей человек, остался поджидать друга и в первый же день обманул его с его любовницей.
Профессора он оставлял уже в стороне, во-первых, как лицо незаинтересованное, во-вто-рых, - такое, с которым он не был связан духовными узами, как он считал себя связанным с Валентином. И потом принципы!.. С такими принципами и требованиями, которые он предъявлял среде, попасть в такое положение.
Хуже всего было надеяться, что это не повторится, что вовремя можно будет остановиться.
Но преднамеренности и расчета не было никакого, и потому не было надежды в будущем избавиться от этих неожиданностей. И хотя Авенир, пророчествуя, говорил, что мы бескорыст-ные души, не знающие мелкого расчета, наследуем землю, но Федюков только испытал все тяжелые последствия, а земли не наследовал.
Проснувшись на другое утро в кабинете Валентина, он понял всю нелепость своего положе-ния. В особенности при встрече с Ниной, а потом с профессором.
Он видел во сне как бы продолжение того, чем он грезил за несколько мгновений до паде-ния Нины: было много каких-то женщин в белых воздушных платьях.
Когда же он проснулся и увидал себя в кабинете Валентина, где он остался, как верная душа, ждать друга, и вспомнил, что произошло, - его точно невидимой силой сбросило с дивана, и он вскочил на ноги.
Первое, что ему пришло в голову, это то, что он связан с семьей и что баронесса Нина по своему легкомыслию может проболтаться мужу, Ольге Петровне, и тогда все узнают.
Может, наконец, к нему, несвободному человеку, предъявить права.
Что ей отвечать? Сказать, что это вышло нечаянно, что он ее не любил совсем, - было неудобно, можно оскорбить женщину. И она тогда до приезда Валентина уже не позволит себя обнимать.
А Валентин еще неизвестно когда приедет, может быть, он запоздает дня на два, и эти два дня только пропадут даром.
При мысли об этом перед Федюковым вставал соблазнительный образ молодой женщины с ее роскошным телом и способностью терять голову от охватившей ее страсти.