Русалии
Шрифт:
– Макс, принеси пошалуйста, – мягко попросила Мила.
Макс поднялся, пошёл в дом.
Макарыч очень долго настраивал гитару. Все притихли, разомлели, слушали нестройное бренчание и наслаждались вечером, запахами, цветами, коротким северным летом. Наплывала белая ночь, заблестела роса, но было непривычно тепло и хотелось просто быть, быть в этой минуте, и невозможность удержать и повторить делала её бесценной, самой важной минутой в жизни.
– Ну, что ж, господа… – откашлялся Макарыч, – Давайте ещё по чуть-чуть и отдадимся музе…
Он
– Ночь светла, над рекой тихо светит луна… И блестит серебром голубая волна…
Фира тоже улыбалась Макарычу и покачивала головой в такт музыке. Алекс подпевала одними губами. Снежана, едва заметными движениями пальцев, постукивала по столу, как по клавишам.
«Как смотрит на Андрея жена! – думал Макс, – Сейчас вечеринка закончится, все разбредутся кто куда, но его-то сегодня ещё ждёт любовь, можно не сомневаться! Все женщины за этим столом годятся ему в дочери, но глядят на него влюблёнными глазами… Как так?»
Макс осёкся. Снежана перестала стучать пальцами. Она вся застыла, замерла и уставилась неподвижным взглядом куда-то за спину Макса. Макс обернулся, всмотрелся, разглядел в серых сумерках мужской силуэт за своим забором. Снежана тем временем, наконец, сбросила с себя оторопь, поднялась, быстро суетливо заговорила:
– Мне пора… Владик за мной пришёл… Спасибо, что пригласил, Пашенька… Неловко вышло – я с пустыми руками… В следующий раз обязательно…
– Снежа! – перебил её Макс, – Хочешь, я пойду с тобой?
Она в ужасе подняла на него глаза:
– Не вздумай! – потом обвела всех сидевших за столом быстрым взглядом, пробормотала «Хорошего вечера», засеменила через двор, вышла за калитку, с опущенной головой подошла к мужу, взяла его под руку и они пошли вниз по улице. Все сидели с мрачными лицами, Фира, очень бледная, смотрела вниз, Стрепетов чавкал квашеной капустой.
– Что же это такое? – растерянно заговорил Анатоль.
– Тирания, – хмуро сказал Макарыч.
– Но почему она это терпит? – возмутился Серж, – Бьёт он её что ли?!
– Не говорите чепухи! – тихо и зло произнесла Эсфирь, Стрепетов поперхнулся.
Макарыч кивнул:
– Согласен, это чепуха. Уверен, что он её и пальцем не трогает. Это такой особенный человек.
– «Особенный»? – переспросил Серж.
– Именно. На нём всегда бархатный плащ, начищенная шпага, звенящие шпоры… Мы-то все знаем, что король на самом деле голый, и он злится, чурается, он нас не любит! И находит нежное создание, которое видит у него на голове, вместо намечающейся плеши – корону. Он хватает это создание, сажает в клетку и заставляет каждый день повторять – на тебе корона, ты царь, ты бог!
– У тепя косынка, – раздумчиво сказала Мила.
– А? – не понял Макарыч.
– Косынка, повязанная концами назат. Чёрная шёлковая рупаха, красный шарф вместо пояса, и польшой такой нож, знаешь,
– Ты серьёзно?! – восхитился Макарыч и все, даже Фира, рассмеялись, – Дааа! Мы все купаемся в иллюзиях и украшаем жизнь мечтами… – он повернулся к жене, – Я не спасал тебя с тонущего корабля. Ты жила одна в лесу, златовласая красавица, очень нежная и очень добрая. Меня изранил медведь, я дополз до твоей хижины, а ты меня выходила и полюбила, такого, как есть – старого и всего в шрамах…
– А Алекс? – спросил вдруг Лёня.
– Алекс?… – Макарыч перевёл взгляд, – Алекс сидит на балконе своего дома в Севилье, тут же, рядом мольберт с незаконченной картиной, в волосах у неё алая роза, в пальцах бокал с красным, как кровь, вином. Она смотрит вдаль и ждёт.
– Кого? – спросил Лёня.
– Рыцаря. Он едет к ней из деревеньки под названием La Mancha, но Росинант уже не молод и не быстр, и ей придётся ещё немного подождать.
– А я? – спросила Фира.
– О! Прекрасная Эсфирь! Ты живёшь в сердце каждого католика!
– Католика?! – рассмеялась Фира, – Я еврейка, Андрей. Моих родителей звали Авраам и Сара, к этому и добавить-то нечего!
– Всё верно. А кем был Иисус?
– Это скользкая тема, Макарыч… – заметил Серж.
– Всё в порядке, Серёжа, я сегодня на коньках, – отмахнулся Вальтер, развернулся к Эсфири, – Я православный верующий, Фирочка, я молюсь Богу каждый вечер, пост держу, но… Откровенно-то говоря, ведь на наших современных иконах одни славянские лики. Как? Откуда?… Я потому и заговорил про католиков, про Ренессанс, Возрождение… Ты смотришь со всех картин гениев! У тех, ещё настоящих мадонн, твоё лицо!
Фира недоуменно покачала головой, но было заметно, что ей приятны его слова.
– А папа? – не унимался Лёня.
– С папой всё понятно. Дон Кихот. С мужиками вообще всё просто и неинтересно. Вот хоть Сержа с Анатолем взять – они долго брели по свету, побиваемые камнями, потом встретились и теперь живут и в ус не дуют! А Дениска так никогда и не выберется из песочницы, да и ни к чему ему.
– А я? – вдруг подал голос Иван Стрепетов.
– Ты?… – озадаченно переспросил Макарыч, – Ты выпил весь коньяк.
Вальтер взял за горлышко пустую бутылку, повертел в руках, поставил позади себя на землю:
– Господа, не пора ли и честь знать? Макс совсем осовел…
– Дядя Андрей, а про меня-то Вы ничего не сказали!
Макарыч улыбнулся:
– Сынок, ты чистый лист бумаги, и как сам решишь, так оно и будет. Я сегодня Бога попрошу, чтоб ты сделал правильный выбор. Просто реши быть счастливым и всё получится.
– А трудности и испытания? – нахмурился Лёня.
– Отменяются, – легко сказал Макарыч, – Перед сном скажи себе: «С завтрашнего дня я стану счастлив» и просто живи, дружи, играй в шахматы, помогай отцу, чем можешь, и выполняй всего одно условие…