Русалка
Шрифт:
Уорик прислонился к двери, держа руки за спиной и глядя на Ондайн. Мерцали свечи. Темные углы комнаты казались таинственными от прихотливой игры пламени. Уорик молчал и только смотрел на нее; губы его изогнула дьявольская ухмылка, а во взгляде нельзя было отыскать и намека на теплоту или понимание. В пляшущем пламени свечей его глаза утеряли привычный каштановый цвет, а казались золотыми, как блестящая монета или, скорее, как глаза волка… Волка, который ночью крадучись загоняет в угол свою жертву. Прекрасный волк, безжалостный сильный ночной хищник, смертельно опасный.
В
Да как он смеет!.. И все-таки она чувствовала, как что-то теплое наполняет ее тело и душу.. Да, он неотразим! Ни перо на шляпе, ни шнуровка, ни щегольской костюм не шли ни в какое сравнение с его подлинной мужественностью.
Да, она ненавидела его за то, что он так непринужденно разговаривал и смеялся с Анной, что та открыто домогалась его. Но ее ненависть исчезла бесследно в огненной буре чувств, взрывавшей самые глубокие тайники ее души. Что это такое, думала она с удивлением и почти в отчаянии, что так потрясает до основания все ее существо? Почему при взгляде на него ее сердце сладко замирает, руки и ноги начинают дрожать и все внутри плавится от нестерпимого жара возбуждения?.. Даже сейчас, когда он бесстыдно смотрит! Сейчас, когда она должна его ненавидеть… Когда самый воздух пропитан надвигающейся опасностью!
— Так, значит, вы уже здесь, — вымолвил наконец Уорик.
Он понимал, что разгорячен вином до предела, что чуть жив от ревности. Но никогда раньше он не испытывал таких чувств, как в эту минуту, такую страсть и такую… любовь.
Он сжал за спиной кулаки. Вино, которое он пил кубок за кубком, не притупило пронзительной боли. Это правда: он любил ее. Он влюбился. В эту ведьму, которую собирались вздернуть на виселице и которую он спас от веревки. Впрочем, как выяснилось впоследствии, она оказалась вовсе не ведьмой, а соблазнительной женщиной, умной, загадочной, прекрасной. Такой прекрасной при свете свечей. Одетой в белый шелк, ниспадавший к ее ногам изящными складками; шелк, который не скрывал округлостей ее груди и возбуждай в Уорике страстное желание прикоснуться к ней. А эти золотистые с красноватым отливом волосы, разбросанные по плечам, падающие на спину. Огненное солнце и пылающий рассвет, целое огненное море! А ее глаза, голубые, как море, море огня, пронзившие его так глубоко, что он больше не мог без них жить.
Любовь… Да, он влюбился. Он околдован этой морской девой, русалкой, богиней. Нет, он не должен любить ее! Его душа металась в страшных муках, не в силах побороть лихорадочной ярость и вожделения. И любви, которая привела его сюда. Боже, если бы эти холодные голубые глаза засверкали для него так же, как они сверкали для Карла, если бы эти губы прошептали ему слова, как
— А где же мне еще прикажете находиться, мой господин? — спросила Ондайн, решив говорить как можно равнодушнее и стараясь скрыть горечь в голосе и блеск в глазах, которые выдавали гнев, клокотавший внутри нее, как горящая лава.
Он приподнял бровь. Сатанинская улыбка по-прежнему играла на его губах, когда он прошел через комнату к камину и пошевелил железными щипцами горящие поленья.
— Судя по вашему поведению, дорогая жена, я решил, что вы находитесь где-нибудь в другом месте — очаровываете короля.
Уорик поставил щипцы на место и повернулся, продолжая улыбаться приятной и зловещей улыбкой.
— Я-то думал, что вы уже дожидаетесь своей очереди оказаться в королевской постели, как и прочие прекрасные, но очень меркантильные придворные особы.
Ондайн задохнулась от нанесенного оскорбления. Ее терпение лопнуло, и она схватила наугад первую попавшуюся вещь, чтобы бросить в него. К несчастью, под рукой не нашлось ничего более существенного, чем искусно вышитая подушка.
Этот снаряд пришелся ему прямо в лицо — к ее удивлению, граф не смог ее поймать. Она вскрикнула:
— Вы пьяны! Целый вечер вы обхаживали свою любовницу, леди Анну, накачались вином со своими высокородными друзьями, и после этого у вас хватает наглости врываться ко мне в спальню с нелепыми обвинениями! Вон отсюда! Возвращайтесь к своей драгоценной и обожаемой Анне и оставьте меня в покое!
Уорик бросил подушку на пол и, зацепив пальцами ремень на поясе, угрожающе шагнул к ней. Его лицо было мрачно, челюсти плотно сжаты, губы кривила недобрая усмешка, а в золотой сердцевине его глаз плясали отблески пламени.
— Пьян, моя леди… моя благочестивая, благородная, девственная жена! Да, возможно, и так! От одного только вида некоей замужней дамы… такой целомудренной и чистой в присутствии мужа… которая липнет к королю, как пчела к меду…
— Я липну к королю?! Как… — Ондайн не договорила. Голос Уорика оглушил ее:
— Да! Увиваетесь вокруг и липнете к его величеству, смеетесь, улыбаетесь своими соблазнительными вишнево-красными губками и разве только не кладет., свои обольстительные белые груди его величеству в руки.
— Ах! Вы лжец! Пьяный развратник! Вы даже не можете придумать что-нибудь получше бесстыдной манеры, с какой соблазняют вас ваши вульгарные шлюхи, и поэтому ожидаете такого же поведения и от других женщин! Прекрасно, вот и отправляйтесь к ним, мой уважаемый лорд Четхэм! Уходите…
— И оставить вас продолжать ваши шашни с королем?
— Да вы с ума сошли!
— Возможно, — сказал он покорно. — Да-да, вполне возможно! Потерял голову от маленькой воровки-беспризорницы, на которой женился. Неблагодарная, решила дурачить меня… С кем?! Не просто с королем, но с человеком, которого я зову своим лучшим другом. Ондайн…
Уорик отошел от камина и приблизился к ней. Его пальцы впились ей в плечи. Ондайн не отстранилась, а смотрела прямо ему в лицо. Ее глаза оживлялись пламенем свечей и то и дело вспыхивающей в них ненавистью.