Русский алмаз
Шрифт:
— Вот теперь закурим! — весело сказал он и губами, чтоб не мочить, ловко выудил из пачки сигарету. Затянулся, крякнул от удовольствия: — Болгарские! Давно не курил. Слабоваты, но зато запашистые…
— Э-э, собственно… — подал слабый голос председатель. — Я, так сказать, интересуюсь…
— Почему сюда пришел? — подхватил человек. — А куда же мне идти? Ты — власть! Ты должен арестовать меня.
— За что?
Прежде чем ответить, человек присел на корточки к печи, плюнул окурок в поддувало — моментом иссосал сигарету и вроде бы раздумывал:
— Да пришил я тут одного, — не оборачиваясь, небрежно ответил он.
— П-при-ш-ш-ил? — снова начал заикаться председатель. — К-как?
— Обыкновенно. В карты проиграл…
— Та-ак, — протянул председатель и снова положил руки на стол. — Та-ак, — повторил он уже тише, не зная, что дальше говорить и делать.
— Может, вы объясните… — попробовал я помочь председателю и снова протянул сигареты. Незнакомец закурил от уголька, отстранив протянутые спички.
— Чего объяснять? Проиграл и проиграл. Человечишко был… — он махнул рукой, — все равно его рано или поздно укоцали бы…
— Где? Куда вы его дели? — уже не заикаясь, поинтересовался председатель.
— В пруду он. Раскряжевал я его топором, в матрасовку сбросал — и в пруд…
— Та-ак, — снова протянул председатель. — Та-ак, — повторил он. — Зачем же сюда-то явился? Чего я с тобой делать стану?
— Чего делать? Арестуй! Ты — власть!
— Власть?! — фальцетом вскрикнул председатель, и с него снова спали очки, и он заторопился, цепляя их за ухо: — Какая власть моя супротив таких!..
— Да ты не шуми, начальник! Не гомони! Ты ладом поступай, по закону…
— По закону… — снова закричал председатель и хотел, видать, добавить: «Какой тебе закон может быть…», но воздержался и уже устало, официально начал спрашивать человека и даже записывать что-то.
Человек привычно, деловито и коротко отвечал. Отвечая, он встал и окурок спрятал в кулак:
— Митрофан Савелов.
Я невольно усмехнулся — посмотрел бы фонвизинский Митрофанушка на своего тезку! Как далеко ушел!
— Усольский родом. Годов? Годов двадцать восемь. Срок? Хватит сроку.
Митрофан Савелов из лагпункта. Лагпункт остался еще от алмазников. Теперь помогает экспедиции копать землю. Митрофан Савелов в лагпункт не являлся, совершив убийство. Хитер Митрофан Савелов! Там ночью и собачками затравят либо стрельнут «при попытке к бегству», тем более что и попытки никакой нет, есть прямой побег да еще и с убийством. Вот и подался Митрофан Савелов под защиту власти.
— И что же мне с тобой делать? — хмуро повторил все уже понявший и много повидавший председатель.
— Прокурору звони. Чтобы взяли. А я спать лягу, — посоветовал Митрофан Савелов и начал стелить за печкой газеты.
Постелившись, он погрел сырую телогрейку с исподу и свернул ее в головах, затем и сам лег, вытянулся, закинул руки за голову.
— Лаф-фа-а!
Все это время и я, и председатель молча наблюдали за гостем, но он ровно бы и не замечал нас.
— Ну, чё задумался, корреспондент? — глядя в потолок, полюбопытствовал
Я кивнул головой — так, мол, оно и есть, угадал. Председатель же вспомнил о банке с махоркой, начал цеплять ее щепотью и крутить цигарку, соря табаком на бумаги и на стол.
— Дай-ка мне махорочки, — поднялся Митрофан Савелов, — сигареты не проймают. — Он скрутил цигарку, приткнулся ею к председателевой цигарке, взяв руку того в свою, и, затянувшись, кивнул на телефон:
— Ты звони, давай, звони. Действуй! Утро скоро. А я разуюсь, пожалуй.
Не развязывая шнурков, он стянул ботинки, размотал и бросил на поленья вонючие истлевшие онучи. Пальцами рук он потер меж пальцами ног и вытер руки о штаны. Вытер и снова вытянулся за печкой.
— Вот так вот, корреспондент! — как будто и не прерывался разговор, продолжал Митрофаи Савелов, не глядя на меня. — Так вот и буду спать спокойно и ужастей никаких во сне не увижу. Привык. В газетах вы пишете — закон джунглей, закон джунглей. Тама, у них. А у нас закон — тайга! Те же штаны, да назад пуговицей…
Давно, видать, Митрофан Савелов не разговаривал ни с кем на вольные темы с таким вот насмешливо-ироническим превосходством в голосе. Был он коренаст, крепок, исколот весь. На четырех пальцах правой руки выколото «Нина». На четырех левой — «Надя». Якоря там были, кинжалы со змеей, и на груди чего-то виднелось. Лицо его — с круто выдающимися челюстями, глаза узкие, сероватые, просмешливые глаза, со злой сметкой и умом, а были они когда-то и озорные.
Я что-то буркнул ему в ответ, и он, повернув голову, презрительно посмотрел на меня:
— На войне был, видать? Бит, ранен?
— Был. Бит. Ранен, и не единожды.
— Так вот, здесь тоже война. Самая беспощадная. Чтобы выжить, надо все время обороняться, убивать, убивать…
— Этак любую подлость оправдать можно.
— Не-е, подлость не оправдать. Это ты брось. Есть которые на это надеются. Я — нет. Я умный сделался. И много чего понимаю. Ты вот не понимаешь, хоть и в газетке работаешь, я понимаю, хоть и вечный зэк.
— Что, например?
— Труба! Труба нам. Ты звони, звони, начальник. Я с корреспондентом политбеседу проведу. Темный он и зеленый!
Председатель взялся кричать по телефону среди ночи, а у нас продолжалась беседа.
— Нас — мильены, понял? Нами государство иное можно заселить. И выходит что? Выходит, мы — государство в государстве! Выпускать на волю многих уже нельзя. Невозможно. И это бы не беда. Тут еще другой момент есть. Нас ведь обслуживает мно-о-ого разного народу!
— Но они ж вольные!
— Это тебе так кажется…
Председатель все звонил и звонил. Но на коммутаторах и разных станциях везде и всюду в этой поре люди заснули. Кое-как добился председатель города Чусового и приказал разбудить прокурора. Пока будили звонками чусовского прокурора, председатель, отстранив трубку, глядел на нас и слушал.