Русский диптих
Шрифт:
Следователь Колокольцев вторую неделю не спал. Его мучил “пзхфчщ”. Едва получив загадочную директиву, он тут же бросился “наверх” за разъяснениями, но начальство стукнуло кулаком, прорычало что-то невнятное и даже пригрозило самому Колокольцеву чем-то вроде “пзхфчщ”.
“Нет, надо увольняться”, – думал Колокольцев, сидя в своем кабинете на Лубянке, хотя прекрасно понимал, что так просто из МГБ не уходят. Разве что вперед ногами. Единственное, что его утешало, – не он один находился в подвешенном состоянии. Тысячи следователей по всей стране сидели над директивой (письмом, тайной депешой, секретной телеграммой) и ломали головы, что надо сделать с евреями такого, чтобы не наломать дров. Конечно, большинство из них склонялось к тому, что еврейскую
Но это было полбеды. Здесь Колокольцев, как уже было сказано, был не одинок. Вторая половина заключалась в том, что все упомянутые в “Правде” “безродные космополиты” от искусствоведа Федорова-Гуревича до критика Цветкова, как назло, попали в разработку именно к Колокольцеву как к опытному и уже заслужившему доверие начальства следователю. Со дня на день они должны были быть арестованы, но прежде надо было подготовить почву для ареста. Схема была простой и обкатанной. Для начала нужно было собрать внушительную папку доказательств заговора. То есть не бросать обвинения прямо в лицо арестованным, а сначала получить (выбить) показания третьих лиц. Стало быть, список арестованных предстояло автоматически расширить. Колокольцев быстро выяснил, что все вышеуказанные лица часто собирались у поэта Шнейдера, что серьезно облегчало задачу (раз собирались – значит, готовили заговор). Шнейдер же близко дружил со своим некогда одноклассником, драматургом Левенбуком, который в свое время уже отсидел за контрреволюционную деятельность. Что было совсем замечательно – раз сидел, значит, рыльце в пуху. Стало быть, надо было тянуть за Левенбука. Но все это было как раз плевым делом. Как говорится, не впервой. Однако в дело вмешалась чертова директива. Ведь теперь арестованных надо было не просто раскидать по ГУЛАГу или расстрелять, а “пзхфчщ”, причем, как говорила директива, “в кратчайшие сроки”. Колокольцев надеялся, что, может, “Правда” сумеет что-то разъяснить, но вышедший через два дня номер не только ничего не разъяснил, но и еще больше запутал.
“Полетят теперь головы”, – думал Колокольцев, сидя в своем кабинете на Лубянке и уставившись в текст директивы. Он сидел, обхватив свою голову руками, словно боясь, что и его голова может сорваться и куда-то полететь.
Он в сотый раз пробежал глазами директиву, пытаясь выцепить мало-мальский смысл, но пустое – текст не поддавался дешифровке.
“В кратчайшие сроки всех безродных космополитов надо пзхфчщ. Щывзщ даст результаты грцбм. Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх”.
“Черт те что”, – подумал Колокольцев.
Писатель Григорий Штормовой сидел на кухне у Антона Левенбука и методично допивал литровую бутылку водки. Левенбук поначалу пытался “держать темп”, но вскоре безнадежно отстал и махнул рукой. К тому же ему было совсем не до пьянки. Уже второй день он думал только о последних выпусках “Правды”. Он хотел поделиться своими горькими мыслями со Штормовым, но не рубить сплеча. Хотел вырулить на тему постепенно.
Штормовой был старше Левенбука на десять лет, имел за плечами несколько солидных публикаций и занимал довольно высокую должность в Союзе писателей. Правда, в литературной среде он был известен благодаря не столько качеству, сколько количеству своих произведений. Ибо если первые его повести и романы были еще небезынтересны и небесталанны, то чем выше он поднимался по карьерной лестнице, тем больше халтурил, выдавая на-гора по два-три, а то и четыре романа в год. Что позволило одному поэту-острослову как-то заметить, что Штормовой – уникальный писатель, у которого качество перешло в количество. Левенбук дружил со Штормовым по неизвестной для обоих причине. Просто так повелось. Как-то раз отдыхали вместе на юге и нашли общий язык. Их дружбу Левенбук мысленно сравнивал с дружбой Андрея Белого и Федора
– Чепуха, – рассмеялся тогда Штормовой. – Я уже давно нашел способ борьбы с этим страхом.
– Какой же? – удивился Левенбук.
– Я всегда начинаю с одной и той же сцены.
– Как это?
– Герой ест арбуз.
– Не понял, – растерялся Левенбук. – А потом?
– А потом куда кривая вывезет. Одно за другое цепляет, знаешь ли. Не веришь? Вот в моем романе “За перевал”, например, герой ест арбуз, а потом ему начинает казаться, что черные косточки – это враги революции, от которых надо избавляться, чтобы насладиться сочной красной мякотью арбуза. Сразу после этой сцены он решительно встает и идет расстреливать недобитых кулаков, хотя до этого переживал и мучился. Все! Сюжет есть. Герой есть. Герой будет есть. А в другом романе у меня персонаж ест арбуз, а потом давится косточкой и умирает. Профессор, который осматривает труп, обнаруживает, что герой, хоть и подавился косточкой, но на самом деле был отравлен. Или вот герой и героиня едят арбуз…
– Не может быть, – прошептал изумленный Левенбук.
– Почему это? Очень даже может. Самое удивительное, что с каждым разом описание поедания арбуза выходит у меня все сочнее и интереснее. Видимо, в тему, как говорится, вошел. Я изучил все сорта арбузов, узнал, когда каждый из них созревает, проштудировал историю арбузов – когда их впервые завезли в Россию, какая у них форма семечек…
– При таких темпах главным героем романа скоро, видимо, станет непосредственно арбуз, – саркастически заметил Левенбук, который все еще не верил Штормовому. – Могу даже предложить название. Например, “Не арбузом единым”.
– Я подумаю, – серьезно ответил Штормовой.
– И неужели никто не заметил?
– Не-а, – с гордой усмешкой мотнул головой романист, как будто арбуз был большой антисоветской фигой в кармане и добавил:
– Ну, ты же не заметил.
Левенбук действительно ничего не заметил, хотя и читал Штормового, только чтобы не обидеть друга – что называется, по диагонали.
– И что, ты совсем не пробовал начать с чего-нибудь другого?
– А зачем? – удивился Штормовой, но потом, замявшись, признался: – Нет, ну, вообще-то один раз я начал с того, что герой ест дыню. Так знаешь, хотел поэкспериментировать… Но, понимаешь, никуда меня эта дыня не привела. Она какая-то… одноцветная, что ли. У меня герой ее ел, ел, ел, ел… А я все писал, писал… И вот уже третья страница пошла. А он все ест. А я все пишу. И нет ни конца, ни края этому безобразию.
– И что потом?
– Он ее доел, – печально развел руками Штормовой, словно извиняясь за умственную и душевную ограниченность своего персонажа.
– А ты дописал.
– А я дописал. Конец главы. И что дальше делать? Вот что значит не моя тема! – почти поучительно закончил Штормовой свой рассказ.
После того как “певец арбузов” ушел, Левенбук бросился к книжным полкам и достал несколько романов Штормового. Все, как один, действительно начинались с арбуза. И Штормовой не врал – каждая история начала плясать от какой-то арбузной детали. С тех пор Левенбук больше не сомневался в том, что романы пишет сам Штормовой. А арбузная тема стала всплывать в их беседах все чаще и чаще.
Вот и сейчас, едва Левенбук пожаловался на муки творчества, Штормовой предложил ему тоже начинать с какого-нибудь фрукта.
– С какого? – удивился Левенбук.
– Да хоть с вишен. Очень удобный образ. Красные, яркие. А сплевывание вишневых косточек! Это же песня, а не процесс.
– Да нет, – отмахнулся Левенбук. – У меня сейчас не в этом дело. Ты “Правду” читаешь?
– Читаю, а что?
– Про космополитов видел?
– Допустим.
– Так вот, к гадалке не ходи – будут брать Гуревича. Ну и всю компанию заодно.