Русский флаг
Шрифт:
_______________
* "Четвертичность жизни".
Завойко молчал. Андронников сказал протяжно:
– Жаль! Лето выдалось на славу, а мы выставки-то устраивать не будем!
– Будем!
– сказал Завойко.
– Коли сами живы будем.
Андронников запустил руку в темную бороду.
– Я, Василий Степанович, умирать не собираюсь! Недовершил еще земного вращения. Не то чтобы находился в зените... к горизонту клонюсь, однако расстояние порядочное.
– Знаю, что не от пули помрешь, Иван Архипович. Да и я не тороплюсь.
– Мудрено торопиться. Там, за чертой,
– А может, минет чаша сия?!
Завойко развел руками.
– Молюсь о том денно и нощно. Но и трудиться нужно неустанно. Если не услышит господь нашей молитвы и англичанин явится в гости, надобно встретить. По уставу. С огоньком и гостинцами, - Завойко засмеялся.
– А с выставкой все может устроиться. До октября не близко...
В залу вошел камчатский полицмейстер, коренастый поручик Губарев. Он щурился от яркого света, отыскивая взглядом губернатора.
С появлением полицмейстера разноголосый шум поутих. Многие смотрели в его сторону, хотя во внешности Губарева не было ничего примечательного, а по званию он уступал многим находившимся здесь офицерам.
Губареву нравилось общее внимание: он приветливо улыбался дамам, отвешивал поклоны чиновникам, а встретясь взглядом с судьей Васильковым, многозначительно кивнул ему.
– Ваше превосходительство!
– Губарев стал навытяжку, увидев приближавшегося Завойко.
– Позвольте рапортовать: с вверенными мне нижними чинами прибыл из вояжа!
– Пойдемте-ка, пойдемте, - бросил на ходу Завойко и прошел через прихожую в кабинет.
Губарев четко повернулся на каблуках и последовал за ним.
Час назад полицмейстер Губарев в сопровождении четырех казаков вернулся из Гижиги - далекого северного пункта, подчиненного камчатскому губернатору. Завойко приказал ему произвести следствие по делу гижигинского купца Трифонова. Обосновавшись в Гижиге, на пути из Охотска в Камчатку, Трифонов грабил коряков и эвенков, чинил "суд и расправу", как князек, своей властью. Его дюжие молодцы-приказчики совершали настоящие военные набеги на камчатские селения. Где появлялись они, там уже не существовало ни закона, ни губернаторской власти. Старший приказчик Трифонова, из беглых каторжников, спаивал охотников, раздавал камчадалам яды для запретной, опустошительной охоты на пушного зверя.
Разбой Трифонова грозил восстановить против русских население отдаленных камчадальских острожков, а в условиях надвигавшейся военной грозы это было опасно и нетерпимо.
Завойко давно воевал с Трифоновым, но до сих пор ничего не мог поделать с богатым купцом. Запойный гижигинский исправник потворствовал купцу, а в самом Петропавловске влиятельные чиновники помогали Трифонову прятать концы в воду. Завойко нюхом чуял неладное, неудачи бесили его, а праздное любопытство чиновного люда и офицеров подливало масла в огонь.
Наконец терпение Завойко истощилось: титулярный советник Зарудный, вернувшийся ранней весной, еще на собачьей упряжке, из поездки в Верхне-Камчатск, доложил губернатору о новом злодействе Трифонова:
– Давно прибыл?
– спросил Завойко, едва Губарев закрыл за собой дверь.
– Только что.
– Но заметив, что взгляд Завойко скользнул по его чистенькому мундиру. Губарев поспешно добавил: - Домой заглянул, жена совсем плоха...
– Что Трифонов?
– Завойко одолевало нетерпение.
– Осмелюсь доложить: не нашел я Трифонова.
– Брови Завойко удивленно поползли вверх, и Губарев, как всегда, оробел.
– Больше недели ждал купца в Гижиге, дорогой искал - все напрасно. Уехал-с. Жена говорит - к чукчам, за оленьими дохами; торгующий американец тамошний уверял меня, что в Иркутск - с золотом и мехами. Поди разберись, - полицмейстер пожал плечами.
– Ну-с, а как следствие, голубчик?
– спросил Завойко, темнея и поматывая головой. Он знал, что весть о новой неудаче быстро разнесется среди чиновников.
– Проведено-с, ваше превосходительство. По всей форме-с... Полицмейстер опасливо поглядывал на Завойко. Он боялся этого короткого поматывания головой, высоко взлетевшей брови, маленькой руки, барабанившей по столу.
– Селение ограблено, дома сожжены. Однако решительно невозможно сказать, кем это сделано. Местные жители затрудняются точным ответом.
– Запугал их разбойник, нож к горлу приставил - вот и затрудняются! Василий Степанович досадливо поморщился.
– Посади Трифонова на цепь, такое заговорят - уши заткнешь.
– Не могу знать-с. Трифонов не один, ведь кругом купцы... Брагин, Копылов, Бордман, Чэзз. И Жерехов, надо полагать, не без греха. Поди узнай.
– Чертовщина какая-то...
– Завойко придирчиво оглядел полицмейстера.
– А ты точно ли все вызнал?
– Смею надеяться - все, - обиделся Губарев.
– Обиды, братец, оставь, - зло накинулся на него Завойко.
– Ты, небось, ворох бумаг привез, а на что они мне? Трифонова мне подавай, приказчика его, каторжника Скосырева, в железах приведи. Слышь, Губарев, губернатор погрозил ему кулаком, - я этак погляжу, погляжу на тебя, да и выверну, чего доброго, наизнанку. И на мундир не посмотрю.
– Виноват-с, виноват-с, - монотонно повторял Губарев.
– Уж больно охоч ты виниться. Ладно!
– прикрикнул Завойко. Кликни-ка мне Луку Фомича, да и сам с ним возвращайся. Зря ты его к воровской компании присчитал.
– Луке Фомичу почтение, - небрежно обронил полицмейстер, найдя в зале сурового с виду старика.
– Василий Степанович к себе просят.
Купца этого Губарев не любил, но побаивался его языка, завидовал деньгам, жене - третьей по счету, - светловолосой и пышной как сдоба, завидовал изобильному дому Жерехова. Семейная жизнь сложилась у полицмейстера неудачно: еще в Петровском заводе взял он в жены, карьеры ради, стареющую дочь своего полкового командира; ждал быстрого продвижения по службе, а тесть возьми да и застрелись, не оставив своей многочисленной семье ничего, кроме большого карточного долга.