Рыбаки
Шрифт:
– Батюшка!
– отчаянно вскрикнул дядя Аким и повалился в ноги.
– Ну вот еще, будешь нам рассказывать! Он, вестимо он! Ах, он… Ребята, давай мне его сюда, давай сюда!.. Ступай, догоняй; всего одна дорога; да живо… испуган зверь, далеко бежит… Ну!
Дядя Аким быстро вскочил на ноги и кинулся уже вперед; но рыбак удержал его, сказав:
– Куда тебе! Стой здесь: ведь Васька попрытчее твоего сбегает.
Как ни ошеломлен был Глеб, хотя страх его прошел вместе с опасностью, он тотчас же смекнул, что Аким, запуганный случившимся, легко мог улизнуть вместе с мальчиком; а это, как известно, не входило в состав его соображений: мальчику можно задать таску и
"Парнишка балуется, чуть было не набедовал! Надо прожустерить парнишку", - вот все, о чем помышлял рыбак.
Василий, побуждаемый частью любопытством, частью перспективой зрелища, которое, по всей вероятности, доставит наказание Гришки, - перспективой, доставляющей всегда большое удовольствие всякому простолюдину, даже самому мягкосердечному, полетел без оглядки за беглецом.
Дядя Аким опустился на завалинку, закрыл лицо руками и безнадежно качал головою. Он и сам уже не рад был (куды какая радость!), что приплелся в дом рыбака. В эту минуту он нимало не сокрушался о поступке сына: горе все в том, что вот сейчас, того и смотри, поймают парнишку, приведут и накажут. Дядя Аким, выбившийся из сил, готовый, как сам он говорил, уходить себя в гроб, чтоб только Глеб Савиныч дал ему хлеб и пристанище, а мальчику ремесло, рад был теперь отказаться от всего, с тем только, чтоб не трогали Гришутку; если б у Акима достало смелости, он, верно, утек бы за мальчиком. При малейшем звуке он поднимал голову, и слезливые глазки его с беспокойством устремлялись на тропинку, изгибавшуюся к вершине ската. Впрочем, не он один убивался. Тетка Анна и сын ее Ванюша принимали также не малое участие в судьбе, ожидавшей Гришку. Старушка, у которой уже совсем прошел страх и отлегло сердце, поминутно отрывалась от дела и выбегала за ворота.
Ваня, прижавшись за плетнем, дрожа от страха и едва сдерживая слезы, не отрывал глаз от тропинки.
Наконец на вершине ската показались две точки; немного погодя можно было уже явственно различить Василия, который с усилием тащил Гришку. В то же время на дворе раздался грубый голос Петра:
– Поймали, батюшка; ведут!
Глеб, сопровождаемый всем своим семейством, кроме Ванюши, вышел к завалинке.
В чертах рыбака не отражалось ни смущения, ни суровости. Чувство радости быстро сменяет отчаяние, когда минует горе, и тем сильнее овладевает оно душою и сердцем, чем сильнее была опасность. Глеб Савинов был даже веселее обыкновенного.
Он с усмешкою посмотрел на Акима, повернулся к горе и, приложив ладони к губам, в виде трубы, закричал:
– Тащи его сюда, Васютка, тащи скорей! Так, так! Держи крепче!.. Ну уж погоди, брат, я ж те дам баню!
– заключил он, выразительно изгибая густые свои брови.
– Батюшка, Глеб Савиныч, помилуй!
– сказал Аким растерянным голосом.
– Помиловать? Ну, нет, сват; жди, пока рак свистнет!.. Миловать не приходится. Я потачки не дам… Отжустерить-таки надо на порядках. Знал бы, по крайности, что баловать не дело делать!
– Отец родной… не бей его… не бей, кормилец!.. Ты только постращай, только… Он
– Полно, батюшка. Ну что ты, в самом-то деле! Он и так бояться станет, - сказала, в свою очередь, Анна.
– И ты туда же! Ну, видно, и в твоей голове толк есть!
– отозвался Глеб.
– Нет, матушка, не дело говоришь, - перебил Петр, лицо которого, как только миновала опасность, сделалось по-прежнему мрачным и недовольным, - этак, пожалуй, невесть что в башку заберет! Пущай его страха отведает. Небось не убьют.
В эту минуту из-за угла избы показался Василий, тащивший Гришку.
На мальчике лица не было. Открытая грудь его тяжело дышала; ноги подламывались; его черные, дико блуждавшие глаза, всклоченные волосы, плотно стиснутые зубы придавали ему что-то злобное, неукротимо-свирепое. Он был похож на дикую кошку, которую только что поймали и посадили в клетку.
– Ага, мошенник, попался! Давай-ка его сюда!
– закричал Глеб, у которого при виде мальчика невольно почему-то затряслись губы.
– Пойдем-ка, я тебя проучу, как щепы подкладывать да дома поджигать… Врешь, не увернешься… Ребята, подсобите стащить его к задним воротам, - заключил он, хватая мальчика за шиворот и приподымая его на воздух.
– Батюшка, помилуй!
– отчаянно закричал дядя Аким, удерживая рыбака.
– Взмилуйся, Глеб Савиныч!
– завопила Анна.
– Тятька!
– закричал неожиданно Ваня, вырываясь из своей засады, бросаясь к отцу и повиснув на руке его.
– Тятька, оставь его!.. Пусти! Пусти!..
– продолжал он, обливаясь слезами и стараясь оторвать Гришку.
– Прочь!
– сурово сказал отец.
– Прочь!
И, оттолкнув от себя жену и сына, вышел к огороду.
Анна, дядя Аким и Ванюша бросились к воротам; но их снаружи придерживали Петр и Василий.
– Батюшка, Глеб Савиныч, побойся бога!
– кричала старушка.
– Батюшка, взмилуйся!
– кричал Аким, упав на колени.
– Тятька! Тятька!
– голосил Ваня.
Но все эти крики покрылись скоро голосом Глеба и жалобными визгами Гришки.
Наконец ворота отворились, и Глеб показался с сыновьями.
– Полно вам, глупые! О чем орете? Добру учат!
– сказал он, проводя ладонью по высокому лбу, который снова начал проясниваться.
– Небось не умрет, будет только поумнее. Кабы на горох не мороз, он бы через тын перерос!.. Ну, будет вам; пойдемте обедать.
Дядя Аким хотел было юркнуть за ворота, но, встретив взгляд рыбака, не посмел и поплелся за всеми в избу.
Во все время обеда Аким не промолвил слова, хотя сидел так же неспокойно, как будто его самого высекли. Как только окончилась трапеза, он улучил свободную минуту и побежал к огороду. Увидев Гришку, который стоял, прислонившись к углу, старик боязливо оглянулся на стороны и подбежал к нему, отчаянно замотав головою.
– Безмятежный ты этакой! Что ты наделал! Ах ты, разбойник такой!.. Мало тебе, окаянному! Мало!
– жалобно заговорил Аким, грозно подымая левую руку, между тем как правая рука его спешила вытащить из-за пазухи кусок лепешки, захваченный украдкою во время обеда.
Но тетка Анна успела уже предупредить Акима: в руках мальчика находилась целая лепешка и вдобавок еще горбушка пирога.
Это обстоятельство мгновенно, как ножом, отрезало беспокойство старика. Всю остальную часть дня работал он так же усердно, как утром и накануне. О случившемся не было и помину. Выходка Гришки, как уже сказано, нимало не изменила намерений старого рыбака; и хотя он ни словом, ни взглядом не обнадеживал Акима, тем не менее, однако ж, продолжал оставлять его каждое утро у себя в доме.