Рыбаки

Григорович Дмитрий Васильевич

–  "Я, нижеподписавшийся, сим свидетельствую, - читал Ермил, владевший, по-видимому, большим навыком в такого рода делах, - свидетельствую, что продал комаревскому целовальнику Герасиму Павлову быка; бык же сей получил я по наследию от покойного родителя моего, рыбака Глеба Савинова…"

–  Купил, слышь, на солонину, - неожиданно перебил Захар.

–  Это не наше дело, - вымолвил целовальник.

–  Это он точно, - заметил Ермил, - это здесь несоответственно. "Деньги же с него, целовальника Герасима Павлова…" Сколько денег-то?

–  Пять целковых, - сказал Герасим.

–

 "Деньги сполна полу…"

–  Нет, погоди, стой!
– закричал Захар.
– Давай наперед деньги.

–  Чего ты орешь-то! Отдам, - промолвил Герасим.

–  Ну, и отдавай, когда так: нам не верил, и мы те не верим!
– промолвил Захар.

Целовальник медленно повернулся и вышел из харчевни. Захар остановил его на пороге и велел захватить в счет два штофа.

Минут пять спустя вернулся целовальник в сопровождении жены, которая держала два штофа и стаканы. Захар поспешно завладел деньгами: сосчитав их на ладони, он кивнул головою Герасиму и подмигнул Гришке, который не обратил на него внимания; глаза и слух приемыша казались прикованными к выходной двери харчевни.

–  Теперь пиши сколько хошь!
– сказал Захар, обращаясь к Ермилу и запрятывая в карман деньги.

Ермил снова помакнул перо и продолжал:

–  "Деньга же пять рублей серебром сполна получил, в чем и подписуюсь. За незнанием грамоты руку приложил отставной приказный Ермил Акишев".

–  Погоди, - сказал целовальник, - подпиши уж ты и за свидетеля.

–  А как, примерно, насчет, то есть, водочка будет, Герасим Павлыч?
– спросил Акишев, лукаво прищуривая левый глаз.

–  Будет.

–  Самое, выходит, любезное дело, когда так, - подхватил Ермил.

И тотчас же подмахнул:

–  "При сей продаже свидетелем был отставной приказный Ермил Акишев, в чем и руку приложил…"

–  Ну, давайте, братцы, обмывать копыта, я свое дело исполнил, за вами дело, - проговорил Ермил, придвигаясь к штофам, которые привлекательно искрились перед огарком.
– Что это товарищ твой не весел? Парень молодой - с чего бы так?
– присовокупил он, посматривая на Гришку, между тем как Захар наливал стаканы.

–  Скучает все по покойнике, братец ты мой; известно, жаль!
– подхватил Захар.

Он подошел к Гришке и торопливо шепнул ему что-то на ухо; тот тряхнул волосами, приблизился к столу, взял стакан, залпом выпил вино, сел на лавку и положил голову в ладонь.

–  Ну… ну, бывайте здоровы!
– произнес Ермил, принимая стакан из рук Захара и медленно, как бы боясь пролить каплю, поднес вино к синим губам своим.

–  Полно, Гришуха! Не воротишь, одно слово - не воротишь! У меня вот отца и матери нет; кабы не величали Силаичем, не знал бы, как и отца-то звали: сирота круглый, значит, все единственно, - а вишь, не тужу!
– заговорил Захар, успевший уже опорожнить шкальчик и пододвигая Гришке штоф.
– Ну-кась, тяпнем-ка по чарочке, с горя! Тяпнем за все хвосты!.. Ну, а вы-то что ж… Дядя Герасим! Хоша ты подвел нас, обмишулил, надул, все единственно - нам это наплевать! Мы зла не помним, Ермил, пейте же, чего стали!.. Эх, нет у меня гармонии!
– подхватил Захар, воодушевляясь и ударяя кулаком по столу.
– То-то бы повеселил честную компанию… эхма!..

Захар закинул при этом

назад голову, кашлянул и затянул тоненьким, пронзительным дискантом своим:

Попила-то моя головушка,Попила-то, погуляла-а-а!..И, эх, хотят-то меня, добра молодца,Поймати у прилуки, у моей сударышки,У милушки у Аннушки… и! и!..

–  Что ж вы, ребята, подтягивай!

–  Ты потише, брат, - равнодушно сказал Герасим, готовившийся уже выйти из харчевни.

–  А что?

–  Да то же, что тише; приходи завтра - нонче нельзя, - возразил Герасим, которым снова овладели вялость и сонливость, как только окончилась сделка.

–  Это еще по какому случаю?
– спросил удивленный Захар.

–  Нельзя, да и только, вот те и все тут; ступайте вон!
– вымолвил целовальник, направляясь к двери.

Захар разразился было бранью, но Ермил Акишев поспешил удержать его.

–  Малый, удалая голова, не шуми!
– сказал он, - не годится - по той причине не годится, слышь: с утра суд ждут; того и смотри, наедет. Михайла Иваныч давно здесь.

–  Какой Михайло Иваныч?

–  А становой!

При этом известии Гришка поднял голову, и лицо его побледнело как полотно.

Захар опустил стакан.

–  Суд… зачем?
– спросил он, значительно понижая голос, но стараясь сохранить спокойный вид.

–  Покража случилась: фабриканта Никанора обокрали, - отвечал Ермил, приподымаясь с места.

Захар не расспрашивал дальше: на этот раз смущение овладело им столько же, сколько и самим Гришкой. Он торопливо забрал штофы и последовал за Ермилом, приемышем и целовальником, которые выходили из харчевни.

Задние ворота "Расставанья" открывались только в экстренных случаях. Гришке и Захару предстояло выйти из заведения не иначе, как через кабак.

В кабаке было немного народу, но тем не менее шел довольно живой разговор. Обкраденный фабрикант служил предметом беседы.

–  Так как же, Кузьма Демьяныч, как, по-твоему, что с ними теперь будет?
– спрашивал один из присутствующих, обращаясь к старику, занимавшему середину кружка.

–  А что будет - известно что: за некошное дело будет поученьице тошное… знамо, спасибо не скажут.

–  И будь без хвоста, не кажись кургуз, умей концы хоронить!
– произнес кто-то.

–  Вот так уж сказал! Ты думаешь, концы схоронил, так и прав вышел? Нет, брат, нонече не так: ночью сплутовал - день скажет; на дне морском, и там не утаишь концов-то. В неправде-то сам бог запинает… везде сыщут.

–  И слава те господи!

–  Ненаказанный не уйдет!

–  Поделом: не воруй!
– сказал высокий черноволосый человек в синей мещанской чуйке.

–  Что больно сердит?

–  Видно, самого обокрали: он и серчает.

–  Было всего, - начал высокий человек, - гнал это я - вот все одно, как теперь, - гнал гурты: мы больше по этой части; сами из Москвы, скупаем товар в Воронеже. Так вот раз увели у меня вола.

–  Как так?

–  Да так, взяли и увели: дело было ночью.

–  Эки мошенники!